Свой остров - Ааду Хинт

Отдельные парочки потихоньку исчезали, танцующих становилось все меньше. И с «Капеллы» половина ушла. Но Общественный Деятель, дорвавшись до инструмента, играл без передышки, так что еврей уже стал беспокоиться за судьбу пианино. Дама с павлиньей прической напрасно ходила вокруг инструмента.

Эрик танцевал с упитанной брюнеткой. То, что она была не красавица, это он понимал. К тому же девица потребовала «etwas trinken»[55], и они снова сели. Камбузный спал, навалившись на стол, галстук, будто красный язык, выбился и повис.

Рутс пришел искать свой портсигар. Он вытащил у камбузного из кармана кошелек и пересчитал на глазах Эрика деньги.

— Этот кабатчик не ворует, не впервой здесь, но откуда знать про другой народ. Гляди — фунт и четыре шиллинга, чтобы потом не было разговоров. И он сунул деньги в карман. — Пускай выспится, ничего с ним не случится. — Потом тихо обратился к Эрику: — Возьми на всякий случай. У меня есть про запас. Старая верша, вдруг наградит «генералом». — И сунул Эрику пакетик.

Рутс ушел. Хотя и выпил довольно крепко, но с виду только шаг потяжелел. Его девушка, совсем еще молоденькая, ждала у двери, красивая, профессионалкой, может, и не была, наверно всего лишь любительница.

Зато девушка Эрика, казалось, всерьез занималась своей профессией.

— Ihr freund?[56] Что он сказал? — полюбопытствовала она и залпом опорожнила бокал.

— Ничего, — ответил Эрик и указал на спящего камбузного

— Но почему господин «so traurig und auch so kalt»?[57] И как зовут господина? Мое имя Рита, наверное, господину не нравится?

— Почему, это красивое имя.

Хотя Рита и не была красивой, но у нее были большие грустные глаза, как у Лины. Только Лина, как птичка, хрупкая. Лина... Черт побери! Нет, надо уходить.

Рита вышла вместе с ним. Господин говорит по-немецки очень даже прилично, совсем как в Берлине. Господина зовут Эрик — ведь она может его называть Эриком? А в Берлине Эрик бывал?

Со стороны порта донеслись одиночные сбивающиеся гудки. Холодный юго-западный ветер задувал по пустым улицам. То тут, то там из темноты проглядывали пестрые огни других «фонарей».

Эрику вспомнилось предупреждение Рутса: старая верша... «генерал»... Сифилис можно получить просто так, не надо и в постель ложиться — и он передернул плечами. Однако девица крепко держала его под руку, и Эрик подумал: ну и что, другие с ней тоже танцевали, и почему именно от нее именно к нему должна пристать зараза. Рита была теплой, ласковой, и у нее были грустные Линины глаза.

Она, Рита, живет здесь. На улице холодно, может, Эрик желает зайти к ней, правда, поздно, но... И Рита крепко прижалась к нему.

Эрик колебался. Все же нет, у него скоро вахта, соврал он, должен быть на судне. Девица была явно разочарована. Эрик сунул ей в руку шиллинг. Ну зачем! — отказывалась Рита. Они танцевали, и им было хорошо вместе, вот если станут переписываться, тогда это пойдет на марки.

— Ich lebe hier[58] — Она нацарапала ему на бумажке свой адрес. Сколько пароход пробудет в Данциге? Ведь они еще увидятся.

Эрик ушел. Через каких-нибудь сто шагов захотелось оглянуться. Все же не сделал этого. И тогда, сегодня уже второй раз, случилось так, что душа не по-мужски дрогнула. Из-за того что выпил или бог знает почему, пытался он оправдать себя? Что дал зарок трезвости и сегодня впервые напился? Что Лина была больной? Что Рутс был ему сегодня настоящим другом — и другие мужики тоже? Что иначе не мог подружиться с ними, пришлось выпить и усвоить некоторые их привычки? Что будет забастовка и ничего доброго она, наверное, не даст? Что у Риты, или как там ее, мог быть «генерал» — сифилис?

Ах, мог бы и выплакаться как следует.

ДОМА

Какая-то переломившаяся ось товарного вагона вывернула метров двадцать рельсов. И пассажирский поезд, который должен был прибыть в Таллин в двадцать два семнадцать, опоздал на два часа.

Капитану Юрису носильщик был не нужен. У него всего один чемоданчик. Приехал на денек-другой, пока разгружают судно. Еве сегодня исполняется двадцать девять. До сих пор ему ни в один ее день рождения еще не удавалось быть дома. Привез сыну игрушку, жене два небольших подарка, тестю бутылку шерри — и, наконец, почему это всегда нужно приезжать в Таллин по делам, почему он не может разок явиться без всякого повода, просто навестить семью??

Юрис взял такси и назвал адрес.

Всю дорогу он горел ожиданием встречи. Ева не знала, что он приезжает. Узкий семейный круг, может, парочка подружек. Ева сама откроет дверь...

После того как стало ясно, что поезд опаздывает и придется добираться домой ночью, он стал играть ключами от французского замка — тот, что побольше, — от парадной, меньший — от квартиры. Сделает, как на пароходе. Войдет бесшумно — умение это сохранилось у него с тех пор, как занимался перевозкой спирта, — и разбудит Еву поцелуем. И свет включать не будет, оставит на столе свой карманный фонарик. В его слабом отсвете сын выглядит особенно красивым. Боже, как он все-таки похож на Еву. Кое-кто, правда, говорит, подобно тому же Эрику, который разглядывал фотографию, что парень пошел в отца, однако Юрис не верил в это. Конечно, его телосложение и легкие у парня могли быть, но своего квадратного подбородка, плоского рубленного топором лица он своему ребенку не желал, или уж пусть будут от него какие-то менее приметные черты.

Но когда такси остановилось перед домом, он увидел, что их квартира на втором этаже освещена. Отсюда, с фасада, казалось, что свет горит во всех комнатах.

Они не позвонил, на лестницах тоже никого не встретил. В прихожей висели женские меховые манто и мужские пальто, в комнатах слышался разговор.

Когда Юрис пытался пристроить свои галоши, он заметил внутри другой пары инициалы ХМ. Снова глянул на вешалку и увидел еще с рождества до отвращения знакомое ему клетчатое пальто. Ах, Маран... И тут же поймал в зеркале свое отражение. Приблизился к нему и попытался собраться с мыслями. Ничего, ничего! Маленькое семейное торжество. Он снял еще с пиджака несколько волосинок и толкнул дверь.

В тот