Свой остров - Ааду Хинт

миг, когда он вошел из передней в комнату и увидел среди сидящих вокруг диванного столика людей Еву и Марана, помещение вдруг показалось ему необычайно вытянутым, будто он смотрел в перевернутый бинокль. Беседа оборвалась, и все повернулись к нему. Ева поднялась — она была очень далеко — и, шаг за шагом приближаясь, словно бы росла на глазах.

— Это ты, — она взяла его руку. Поцелуй Евы, казалось, отдавал не радостью встречи, а скорее страхом.

Их окружили люди, он здоровался с ними, пожал руку и Марану. Тесть и два других пожилых господина в соседней комнате играли в бридж. О, смотри-ка ты, из Данцига. Ну, это прекрасно! Значит, рельсы снова на месте. Ох уж эти эстонские инженеры и их железные дороги. Значит, все же приглядел? Три тысячи пятьсот тонн — тогда это больше «Капеллы». Ладно, поговорим завтра, можешь поехать и послезавтра.

Они продолжали играть.

Юрис хотел видеть сына. Тот лежал, полууткнувшись в подушку, с резиновым котом в руке. Под воротом синей пижамки пульсировала маленькая жилка, из-под одеяла выглядывала бахрома правого рукава. После грохота кранов и стука вагонных колес комната эта казалась странно тихой и умиротворенно счастливой. Игрушечный медвежонок на стуле и деревянная ящерица под кроваткой возле белого ночного горшка. На этот раз он привез сыну собачку и обезьянку. Что там ни говори о немцах, но детей они любят, нигде в другом месте нет такого выбора игрушек.

— Говорит-то хоть уже понятно?

— Завтра услышишь, а сейчас потише, чтобы не проснулся. — Ева ступала осторожно, и ее платье из тафты слегка шуршало. Муж не смог удержаться, притянул жену к себе и стал жадно целовать, пока не раздался ее слабый беспомощный вскрик.

Ребенок шевельнулся в постели.

— Не сейчас, видишь, я уже не могу в таком виде выйти к людям. — Ева коснулась кончиками пальцев своих губ. — Ну пойдем, тебе надо поесть. — Она потушила свет и потянула мужа в столовую.

Однако ни кофе, ни сладостей он не захотел. Боясь, что Ева оставит его здесь одного, а сама пойдет к гостям, он принес из прихожей чемодан и потянул жену в спальню. Поставил чемодан на широкую семейную кровать и щелкнул замками. Сверху были игрушки Рейна... Ну что ему привезешь, для машины и паровозиков он еще мал, и строительных кубиков не стал брать. Вот тут тестю и теще, а это самой Еве. Он протянул жене браслет из слоников.

— Дурачок, это же страшно дорого, зачем тратишься! — Еве было, видимо, все же приятно, она тут же надела браслет на свою тонкую ручку и поцеловала мужа в щеку.

Юрис перебирал ноты, которые лежали на ночном столике. «Я знал, что этот браслет ей понравится», — подумал он. Четыре фунта — меньше чем за три с половиной араб не отдавал, хотя Юрис дважды отходил от него.

И тут же Юрис увидел под нотами длинные узкие страницы.

— Что это? — спросил он и прочел: «Харальд Маран. Роман».

Жена повернула голову:

— Корректурные гранки. Попросил меня посмотреть, я ведь немного разбираюсь в литературе.

Юрис пробежал глазами строчки.

«—...Спускайся вниз, — позвал Аугуст.

— Поднимайся наверх! — смеялась Анна, вращая белками своих больших, вобравших море и солнце необыкновенных глаз. Одним махом Аугуст оказался на промежуточной палубе и оперся рядом с Анной на поручни. Кромка солнца уже касалась моря, и золотые капли воды стекали по бокам судна. Аугуст услышал шаги и обернулся. От капитана сегодня веяло каким-то холодом, и Аугусту показалось , будто напротив стоит не человек, а громадная морская рыбина, этакая гигантская треска».

Ничего, ничего, повторял про себя Юрис. Поднялся и увидел в зеркале свое отражение. Во всяком случае, тот человек, которого описывал Маран, это был не он... Треска...

Но откуда Маран знает его детское прозвище, которого уже никто не помнит?

— Чего дуешься, не для этого же ты приехал! — донесся до него тихий голос жены, и, прежде чем он смог удержать ее, Ева исчезла в гостиной. Вскоре оттуда донесся громкий разговор, к которому примешивались звуки грустного этюда Шопена.

Юрис бросил корректуру романа на стол. Треска... К черту эту литературу и музыку... Но из-за сына... Предки Евы уже в четырех поколениях числятся культурными людьми. Если Рейн впитает в себя культуру матери и отцовскую крепость, тогда он пробьется в жизни, и ему не понадобится робеть ни перед каким писателем, пусть там хоть все газеты будут заполнены его именем и в каждом городе поставят ему памятник.

Когда Юрис снова вошел в гостиную, то увидел, что некоторые гости ушли. У диванного столика сидели слегка экзотичная барышня Пяртель и литературовед, магистр Кауна. Магистр поспешил Юрису навстречу и усадил его на диван. И Ева присела рядом. Маран чуть в стороне курил.

Магистр и барышня-студентка сразу же засыпали капитана вопросами. Юрис старался думать, что это не только из вежливости. Пусть расскажет! Маран побыл всего две недели на пароходе, и пожалуйста — новый прекрасный роман, ничуть не уступает произведениям Лондона. Что думает об этом морской волк?

Юрис, к счастью, прочел один роман Джека Лондона и попытался выйти из положения.

— Ну, Лондон, положим, описывает добрые старые времена. Теперь парусников нет, нет и морских волков. Я, например, совершенно выдрессированное домашнее животное.

— Да ну вас! — засмеялась маленькая барышня.

— В самом деле, у меня даже трубки нет. — И он предложил барышне толстые сигареты.

— Это как раз и есть проделки морского волка. Действует исподтишка, но при жене показывает, что он паинька.

— А что моя другая половина думает об этом, разве я действую исподтишка? — Юрис засмеялся было широко и открыто.

— Откуда мне знать, — пожала плечами Ева.

В гостиной наступила тишина. Маран сидел поодаль, пускал в потолок колечки и, полуприкрыв левый глаз, листал какой-то журнал. Магистр тоже крепко дымил.

— Да, — сказал наконец магистр. — Шутки шутками, но море в нашей литературе еще мало описано. И не удивительно, что роман Марана кажется открытием. По тем отрывкам, которые появились в газете, еще трудно судить о целом, лишь когда выйдет книга, можно будет по-настоящему оценить. Но и по тому, что напечатано, — вы читали, господин Юрис?..

Капитан покачал головой.

— Не читали! Жаль, обязательно прочтите. Все согрето каким-то нежным чувством. Если это проходит