Свой остров - Ааду Хинт

— Чертова баба! Он тут колупается в котле, а норвежец за него бастует! Знаешь, мужик, таким манером ты отсюда из фьорда не выберешься! Пиши сразу домой своим деткам, что пускай их мамочка подыскивает им нового папочку. Ничего не значит, что они не твои, детей без отца оставлять нельзя.

— Чертова дубина, вот ты кто! Попадешь в Бордо, то на брюхе едва сэкономишь столько, чтобы найти себе какую-нибудь последнюю подcтилку. А норвежец? Ресторан приличный, девочки еще невинные, чистота, доктора, вот как, всюду кино. А ты со своими двумя-тремя франками заглядываешь в щелку и истекаешь слюнками. Теперь этот же норвежец, как настоящий твой камрад, бастует за тебя, чтобы и ты, эстонский мужик, мог пойти в тот же кабак, куда ходит норвежец. Ты, образина, все еще ничего не хочешь понимать, затягиваешь потуже ремень и скоблишь с мачты свои жалкие две марки.

С этой стороны у боцмана вроде бы порядок, и стюард повел с ним разумный разговор. Но боцман и не был против забастовки. Посомневался только:

— Разве такие, как ты, смогут повести это дело, чтобы оно было сделано, и разве у нас на «Капелле» вообще... Старый, прежде чем записать кого в судовую роль, под лупой изучит каждого, чтобы не было никакой забастовочной бациллы. В этом смысле наше судно полно овечек, и как же это ты вдруг оказался среди нас таким бараном...

Стюард был настолько вдохновлен, что не в состоянии был даже разозлиться.

— Тогда берись за дело сам, если думаешь, что ты на судне один такой правильный!

— Какой я правильный! И меня разглядывали под той же лупой... А ты предупредил помощника капитана, что затевается забастовка? Без этого тоже нельзя.

— Разве мало говорили. Были указания союза, сколько еще говорить.

— Надо капитана дождаться, ну что с Тянака взять, он же ничего не знает. Теперь старый разошелся с женой, может, опять станет больше о людях думать.

— Когда старый будет здесь, не знаю, хватит ли у кого смелости начать забастовку. Лучше уж сейчас.

Наконец часам к восьми все, кроме вахтенного матроса и кочегара на вахте, собрались на полубаке. Стюард огласил телеграмму, и так как он не успел переговорить с каждым в отдельности, то еще раз объяснил положение.

Больше всех противился Мынту, сырвесец. У него было четверо детей, и Юрис доплачивал ему за них в общей сложности три тысячи марок. Перед рождеством Мынту побывал дома, и теперь у него ожидался пятый ребенок; капитан, выплачивая деньги, пошутил, что пятый, видно, самый дорогой и на него придется накинуть целую тысячу. А начни бастовать и требовать, глядишь, и всего лишишься, Мынту сопел, сказал, что нет — и все. И это было хуже всего, ну чем ты его убедишь — сколько можно петь, что деток его чужие дядьки наделали.

— Послушай, сырвесец, пораскинь умом. Вон у боцмана тоже четверо, а бастует так, что дым столбом.

— Какой дым столбом. У каждого свои крючки. Но если другие так уж хотят, я один против не буду.

И тут показалось, что забастовщики получат крепкую поддержку от в общем-то немногословного матроса Рийзика. Тот одну зиму ходил в морское училище, копил деньги и намеревался осенью снова вернуться к учебе. В марте, когда на «Капелле» пошли толки о повышении зарплаты, он начал потихоньку думать и прикидывать. Второй штурман как-то проговорился, что русские будут летом платить за «Капеллу» девятьсот фунтов в месяц. Вроде бы ничего особенного, но если перевести на наши деньги, то получится ровно один миллион шестьсот тридцать восемь тысяч.

— Ну и ну, — сказал Рутс.

— А ты прикинь, курс фунта ты ведь знаешь, я взял тот, по котором нам платят зарплату, — тысячу восемьсот двадцать. — Рийзик говорил медленно, растягивая слова, чуточку в нос. — Миллион шестьсот тысяч. Огромная сумма, но у парохода свои затраты. Экипаж и команда составляют вместе двадцать два человека, сверх того еще старый, но его зарплату я в расчет не брал. Меньше всего на пароходе платят камбузному юнге — семь с половиной тысяч, палубный получает восемь тысяч, триммеры — девять с половиной.

— Этого мальчишкам хватит! Пусть попробуют в батраки пойти, где они столько получат! Больше им и давать нельзя, перепьются как свиньи, — пробубнил Мынту.

Рийзик не дал сбить себя с толку, полистал записную книжку и тянул дальше:

— Из кочегаров больше всего получает Мынту, целых четырнадцать тысяч.

— Чего тебе до моих денег. Смотри, как бы в училище снова не провалился! Чертов конокрад!

Потом Рийзик взялся составлять шкалу зарплаты командного состава, которая поднималась по весьма крутым ступеням. Больше всего получал первый механик... Тридцать пять тысяч.

— Чтобы ему, черту, поперек горла встало, знай валяется на диване, лакает пиво и покупает уголь из-под полы, — рассердился Кээрд, у которого накипело на душе.

— Давай дальше! — подначивал стюард. Выходило, что подсчеты Рийзика идут на пользу забастовке.

— Но зарплата командного состава и экипажа все равно не составляет в месяц больше четырехсот сорока тысяч. Зарплату самого старого я сюда не причислял.

— Хочешь, чтобы капитан плавал задаром! Зачем тогда сам в училище суешься, — буркнул Вихалемм. Он еще не совсем разобрался во всех этих забастовочных делах. Один говорит одно, другой другое, вдруг всем вставят перо в зад, и будет тебе и велосипед и баян.

— Накинь свои пятьдесят — шестьдесят тысяч, — сказал Рутс, который также не терпел обмана.

— Какой в этом смысл, у капитана свой пароход, клади из одного кармана в другой. Между прочим, на других подобных судах они, правда, свои пятьдесят — шестьдесят тысяч получают. Но зарплата все равно в сумме не больше пятисот тысяч. Скажем, сто пятьдесят тысяч идет на топливо, на всякую мелочь и налоги, однако целый миллион остается в месяц приварком — от русских идет даровой уголь, грузи сколько влезет.

— Чепуху несешь.

— А ты прикинь, какая же это чепуха. Скажем, мы не знаем всех расходов, возможно, портовые. и страховочные налоги выше, дороже топливо, может, у старого долги, и он хочет заплатить проценты, но и тогда полмиллиона в месяц все равно остаются чистыми.

— Какие там у него долги. Тунтсону он его долю выплатил. То, на чем ты сейчас мотаешься по морям, —