Свой остров - Ааду Хинт

Мужики подсчитали и разъярились. Чертов кровопийца! Сколько миллионов в году чистой прибыли! А ты живи тут, как скотина, и скобли ему деньги! Опять покупает новый пароход, берет новую жену — бракоразводные процессы, адвокаты, а чей это, собственно, пот, а?

Кээрд встал, глаза его налились кровью, он размахивал руками, и еще немного — обрушил бы свой гнев на палубного юнгу. Мынту в этот момент молчал.

...Но если идти просить у старого прибавки к зарплате, ответ наперед известен: пожалуйста, первый механик уже староват, осенью оставит службу. Его место приличное, тридцать пять тысяч в месяц. Поговаривают, что на угле выгадывает, но это пусть останется между нами...

Тьфу... Мужики смотрели друг на друга. И стюард не знал, куда теперь метит Рийзик. Дипломы... дипломы... Не сам я плаваю, это мои дипломы плавают, как говорит первый механик. А кто запрещает иметь дипломы! Механиков не хватает. Эти три годочка...

Общественный Деятель почесал нос.

— Из наших прямых требований повысить зарплату ничего не выйдет, — продолжал Рийзик. — И со старым еще придется потягаться. Тянак не сегодня завтра... Старого нужно взять на крючок.

— Что это за чертов крючок? До сих пор ты на нем трепыхался, а старый тебя подсекал.

И только теперь Рийзик выложил свой план.

— По подсчетам, у старого каждый год остается шесть миллионов чистого дохода. Говорят, что судно окупает себя за три года. У старого деньги есть, если собирается второй пароход покупать. Зарплаты не прибавляет, говорит, становись чифом. Ладно, пусть не прибавляет, но пускай отдает нам часть дохода, чтобы каждый из нас имел в новом пароходе свою долю — какой бы она большой или малой ни была, потому что на новое судно все мы помогаем копить своим горбом.

— Помогаем, конечно, сам-то плавает как фон-барон.

— Профсоюзный заработный минимум и вся эта затея особо ничего не дадут. Вот пусть старый выложит свою отчетность. Допустим, что полный доход сто процентов. Если поровну разделить на двадцать три человека, то на каждого придется чуть больше четырех процентов.

— Можешь катиться со своими процентами к чертовой матери. Нам нужны деньги, — проворчал Вихалемм. — Попробуй на свои проценты что-нибудь купить, сразу на зубах заскрипит. — Дело снова принимало сомнительный оборот, и велосипед с баяном опять отодвигались дальше.

— Кто тебе будет вычислять эти проценты, а? Сам, видишь ли, производит себя в комиссары!

Бу-Бу, которая до сих пор незаметно сидела в своем углу, издала вдруг странный, горловой звук.

— Замолчи, образина! — гаркнул Кээрд, и обезьянка юркнула под койку. Но через некоторое время она снова выглянула оттуда.

Кок Паю, хийумаасец, и камбузный юнга управились со своей работой и тоже явились на полубак.

— Какая же это ругня без меня, — засмеялся пребывавший всегда в хорошем настроении кок.

— Чики-чики, — расплылся камбузный.

Рийзик со своими подсчетами нанес делу больше вреда, чем принес пользы. Камбузный отбивал каблуками чечетку, палубный юнга вытащил карты.

— Ну, давайте в очко, давайте в очко! — Вокруг стола и впрямь собралась компания в пять человек. Но из игры в карты ничего не получилось, внимание было слишком рассеяно и нервы взвинчены.

Рийзик и слова больше не произнес. Дураки! Как будто ему больше всех нужна эта забастовка! Осенью вернется в училище. Может, и к лучшему, если он не слишком впутает себя в такие дела, потом не получишь место штурмана.

Стюард, хотя и бесплодно, изо всех сил пытался (по крайней мере, так показалось Эрику) убедить Мынту:

— Профсоюз норвежцев и тот поддержит! Сами же смеетесь, что даже чайки облетают стороной эстонские суда, еда паршивая — а на какие шиши ты чего получше купишь, если зарплаты — кот наплакал.

— Ах, и на эти деньги можно было бы питаться лучше, но ведь с них еще и стюарду в карман перепадает, — буркнул Мынту.

Требовалось терпение, чтобы склонить людей к забастовке. Решили, что в случае, если норвежцы в самом деле сдержат слово, а Тянак не пообещает прибавки, мужики на работу не выйдут. Боцмана и стюарда отправили передать это Тянаку.

Помощник капитана, пожилой седой штурман, человек семейный, надеялся стать капитаном «Капеллы», если старый (который, к слову сказать, был лет на двадцать его моложе) купит новое судно. Забастовка грозила уничтожить его надежды. Тянак отчитал обоих, потом взялся уговаривать добром. Позвал боцмана, как более старшего и уважаемого, к себе в каюту, предложил вина. Как же это боцман, нижний чин на пароходе, такой разумный, порядочный человек — и вдруг ввязался с мальчишками в забастовку! Подождали бы хоть, пока старый явится!

Боцман, конечно, был польщен, но, с другой стороны, такое обхождение лишь прибавило ему смелости. На полубаке пели гимн «Капеллы»:

Два круга синего говна

кружат вокруг трубы.

Старый Юрис, в ад пора —

там твои рабы!

Фьорд был чистым. В порту кипела работа, почти одновременно к причалу подошли два норвежских торговых судна, маленький пассажирский пароходик подавал гудки, лишь из трубы «Капеллы» с его двумя синими полосами сочился слабый, бессильный дымок. Сырвесец Мынту, единственный человек, который не участвовал в забастовке, уже второй день без перерыва оставался внизу и поддерживал в котле правого борта пары. Он хорошо зарабатывал на сверхурочных часах, но не осмеливался и носа высунуть из машинного отделения и был полуголодным, потому что кок тоже бастовал. Матросские банки с красками спокойно стояли в кладовке, в котлах не отбивали накипь, и люки уже второй день были задраены. Норвежцы держали слово.

Шли забастовочные праздники. Утром спали до десяти, потом нацепляли на шею воротнички, надевали выходные костюмы, шли в город. Общественный деятель, тот даже слазил на гору. Так как жизнь и без того была захватывающей, то палубный юнга уже не находил себе любителей на очко, а норвежский кабак был слишком дорогим. Самочувствие улучшилось, и поэтому забастовщики вели себя увереннее. Да, они все-таки сказали свое слово. Стюард тянул свою длинную трубку и поглаживал шрам на щеке, он был немногословен, все само собой ясно.

Шел второй день забастовки. Большинство забастовщиков находились в городе, но можно было оставаться и на пароходе. Для Бу‑Бу наступили хорошие дни. Хозяин, у которого теперь времени хватало, отпустил ее ненадолго с привязи. Обезьяна с превеликой радостью перевернула все