Свой остров - Ааду Хинт

Погода была теплой. Кээрд вывел мартышку на палубу. Бу‑Бу резвилась в камбузе и на средней палубе, забралась на мачту. Норвежцы смеялись, и Кээрд ходил гордый. Лишь старый Тянак, который заклеивал в штурманской карту Северной Атлантики, сердито ворчал. Он любил порядок и не терпел озорства, кто бы им ни занимался — животное или человек.

— Кээрд, я требую от вас, — он сказал «требую», чтобы придать своим словам больший вес, — немедленно уберите обезьяну! Тут не зоопарк.

— Требую, требую, — проворчал Кээрд. — Что она тебе, мешает?

Он взял Бу‑Бу под мышку, спустился в машинное отделение и устроил мартышке ванну. Мыл ее с мылом и нежно приговаривал:

— Цепляются к тебе, крошка, ну за что... самое последнее существо на полубаке, но ведь у тебя тоже есть душа и все другое... Ну за что, ты такая кроха, лапки замызганные, под ногтями полно грязи. Чертовы психопаты, каждый только смеется, но чтобы кто-то хоть... тараканы несчастные... Вот такая она, эта жизнь... у каждого нервы.

Бу-Бу с удовольствием плескалась, мыльная пена летела в лицо Кээрду:

— А ну, чертова кукла! Ты думаешь, что... — Но тут же голос его снова зазвучал нежно.

Пока Кээрд возился внизу с обезьянкой, Рийзик приводил в порядок сорокатомную матросскую библиотечку, которая обычно находилась под койкой в ящике, обитом оцинкованной жестью. Общественный Деятель и кок Паю читали роман Марана. В последних, вчера только полученных номерах «Свободного народа» было его окончание. Главный герой романа Аугуст вернулся на Хийумаа, построил парусник для прибрежного плавания и взял Айну в жены.

— Хорошая вещь, — сказал Общественный Деятель. Он, наряду с другими занятиями, целый год состоял у себя в деревне в помощниках библиотекаря и знал толк в литературе.

— По первым номерам газеты казалось, что роман повествует о «Капелле». «Полярная звезда» как две капли воды походила на «Капеллу». Тоже на скорую руку сколоченное во время войны американцами судно — на одно океанское плавание — разве наготовишься для немецких подводных лодок хороших пароходов. Однако в дальнейшем сюжет романа и жизнь «Капеллы» уже не совпадали. И про команду не скажешь с уверенностью, что это вот тот-то и тот. Какие-то черточки, конечно, сходились. Аугуст в романе был прекрасным, сильным парнем. Когда дошли до сцены, где он один вышвырнул из пивной несколько датчан, у мужиков заходили под кожей мускулы — недостатка в них ни у кого не было. Вихалемм стянул с себя рубашку, согнул руки в локтях и заиграл мускулами. В романе боцман выглядел порядочным, заботливым человеком, отцом нескольких малолетних детей, капитан был кряжистым и дюжим, подобно Юрису с «Капеллы». Но плохо ни о ком сказано не было, и догадки надоели.

— Когда он был тут зимой, — продолжал Общественный Деятель, — вначале ничего из себя не представлял, два раза всего и сунул нос на полубак. А на рождество разразился такой речью, что я сразу подумал — ого! И жену отбил у капитана.

— Какое имеет значение для романа то, что он отбил жену?

— Не имеет? А переживания, знаешь ли! Ты думаешь, что писать — как тебе суп варить. Мясо, крупу и картошку в котел, развел огонь и знай вари. Разок помешаешь поварешкой, чтобы не подгорело. А роман — это, знаешь ли... искусство. Предмет, трактовка, стиль — вот ты, человек, вообще-то представляешь, что такое стиль?

— Но и для супа свой предмет нужен. Ты ел суп, в котором нет предмета? Баланда, ее и собака лакать не станет. Поставь тебя сейчас выпекать булки, то ты их так истрактуешь, что выйдет какая-нибудь блямба.

— Ах, спорить с человеком, у которого нет никакого понятия. Мог бы уже отправляться варить свой суп, второй день чай да заплесневевшие сухари, пока забастовка кончится, все дух испустят. Но я ведь спросил у тебя, знаешь ли ты, что такое стиль?

— Стиль — а чего там знать. Скажем, булочки с изюмом — стиль. Булочка обливная — стиль. А скажем, сдобная булочка с изюмом, с маком и с шафраном — тоже стиль, а вот булочка на воде, из муки, наполовину подплесневевшей, хотя изюма и шафрана положено изрядно, — уже не пойдет.

— Ах, попробуй с поваром поговори об искусстве! — Общественный Деятель махнул рукой. Однако Рийзик тихонько засмеялся, и Общественный Деятель снова раззадорился. — Знаешь, мы в Мяндвере организовали курсы библиотечного общества. Думаешь, простые курсы, где какой-нибудь доктор показывает тебе, как делать искусственное дыхание или поросячий инструктор рассказывает о свинячьих сиськах! Нет, кок, есть серьезные курсы. Приехал из Тарту магистр. Слушай, а знаешь ли ты, кто такой магистр вообще?

— Чего там знать. Надо думать, у него такие же сопелки и гляделки и те же два конца, что у тебя и у меня.

— Два конца! В том-то и дело, что есть разница между концами. Магистр — это человек, который двадцать лет головой занимался работой. Своей мудрейшей частью тела, а не глупейшей, кок. Так вот на этих курсах шел разговор и о стиле. Литературный стиль — это, знаешь ли, тонкое дело, как игра на скрипке. У одного смычок ходит тили-пили, а у другого ведется ровно, будто шелковая ниточка. С книгой то же самое. Взялся бы какой-нибудь невежа и выложил бы все напрямую, как тут на судне говорят и поступают. Жизнь эта и без того надоевшая, чего там о ней в книге еще читать. А вот роман Марана. У человека есть талант, все уравновешено. Есть море, есть пароход, есть даже клопы в койке, но все передано так тонко, что, когда читаешь, как они кусают человека, тебе даже не больно... Волна катится, ветер задувает, шум — сосредоточенный шум... Луна светит на море... Шторм, природа играет. Мужественный эстонский моряк. Дьявол и котерман[62]. А бывает, выкладывают все в открытую, грубо. Как этот, который написал «Углекопы». Одно похабство, помои и куражи. Если бы и Маран подобным образом слепил свой роман, ну...

— Не говори, «Углекопы» хорошая книга, — сказал Рийзик.

— Хорошая? Да, тебе подобный похвалит. Такие бывают и среди ученых людей. На тех же курсах, знаешь ли, тоже шел разговор; вкус — это все равно что слух на песню: у одного он уже с рождения, а у другого вообще не появляется, учи ты его сколько хочешь. Один понимает только задорную польку, а