Свой остров - Ааду Хинт

— И ты, чертов сачок! Прихвостень! — Рутс бросился за Эриком. Но тот забился в угол, и Рутс не ударил его. Провел лишь рукой у себя под носом, на руке осталась кровавая полоса, и, тяжело дыша, опустился на скамейку. — Получил, гнида!

Кээрду явно досталось. Он шевельнул раза два головой и остался лежать бесчувственный. Эрик подбежал к нему, усадил его на полу, встряхнул. Наконец все же привел в чувство, Кээрд смотрел на него красными выпученными глазами, которые еще ничего не выражали. Его лицо и одежда были в крови. Когда Эрик выскочил на палубу, чтобы принести воды, стюард выбивал плюшевый коврик из салона. Заметив товарища по забастовке, он отвернулся и принялся колотить еще сильнее, будто очень торопился и не хотел, чтобы ему помешали.

В РОССИЮ

Драчунов наказали, с обоих вычли по тысяче марок. Деньги, которые норвежцы потребовали у капитана за дни простоя, были высчитаны у мужиков из заработка. Все остались на пароходе, лишь помощник механика Пююметс через день после забастовки уехал в Эстонию. Когда он еще находился здесь, никто и не помнил, что на судне присутствует такой человек, столь тихим и неприметным он был. И лишь теперь, после его отъезда, он обрел вдруг известность. Его каюту на средней палубе сделали провиантской, а бывшую продовольственную кладовую на корме возле кубрика кочегаров переоборудовали для нового помощника. Поговаривали, что Пююметс чем-то болел, другие утверждали, что он крепко поддерживал забастовщиков и поэтому старый просто выгнал его.

Может быть, тайну Пююметса прославило еще и то, что новый помощник механика был совсем не похож на прежнего. Длинноносый и лысый русский белоэмигрант знал всего несколько слов по-эстонски, однако все нужное мог сказать. Явился он на пароход как раз во время еды, и второй механик провел его через кочегарский кубрик в отведенную ему каюту.

— Ohjoo, kjuuradi poiss, suua tjeegema[64], — радостно приветствовал он сидевших за столом кочегаров, которые хлебали гороховый суп.

Раздался смех, смех дружеский, и русский сразу стал своим парнем. Все действия он определял словом tjeegema — «делать». «Обедать» — делать, «идти» — делать. Других определений он не знал. К себе людей особо не допускал. В свое время он служил на царском военном корабле и повидал лучшие дни. На «Капелле» у каждого были купленные на собственные деньги столовые приборы — предусмотрительность начальства. Иначе под пьяную руку все казенные тарелки, кружки, ножи и вилки полетели бы за борт. (Вилки, правда, мало у кого были — ими пользовались редко.) В первый же день русский тоже приобрел себе столовую посуду, и, хотя еду ему приносили в общей посудине, он накладывал ее в свою чашку и ел в своем закутке. Триммеры по очереди мыли тарелки и убирали кубрик. Когда Кээрд однажды оставил тарелку нового помощника механика невымытой, тот рассердился: «Ohjoo, kjuurad!» «Tjeegema» он на этот раз не сказал.

В один из дождливых дней перешли на морскую вахту и после обеда стали выбирать концы. Вахта Рутса и Эрика в этом рейсе была с четырех до восьми. В общем-то неплохое время. Ночь, сколько ее тут на севере, оставалась на сон, а днем до четырех — человек свободный. Но кочегарам вахта эта не нравилась, потому что в машинном отделении в это время дежурил второй механик.

Около шести, в середине вахты, на мостике прозвенел звонок. Эрик, пригнувшись, прошел по проходу из кочегарки в машинное отделение — записывать на доске ходовые команды было обязанностью триммера. «Малый вперед, средний вперед!» Гигантские кривошипы двигались пока еще неспешно, лениво. Прозвучали гудки: длинный — короткий — длинный — короткий — короткий. Потом ход застопорили. Двигатель застыл. Пар в трубопроводах шипел, и насосы придавленно хлюпали. Рутс в котельной выходил из себя, потому что стрелка манометра стояла на цифре 180, а так как все печи были под топкой, то дорогой пар грозил вырваться через трубу наружу.

— Город Лёдинген, идет лодка с лоцманом, — пояснил механик, — хотите подняться, посмотреть?

Эрик не воспользовался любезностью механика. В глазах кочегаров этот молодой человек с прилизанным затылком был на плохом счету. Поговаривали, что свой диплом он добыл нечестным путем и в двигателе не очень разбирается. Дескать, менять ходовые скорости умел, однако было несколько случаев, когда он накалял докрасна подшипники, путал вентили насосов и закачивал в котел из танков соленую воду. Однако перед чифом, который изредка втаскивал свое громоздкое тело в машинное отделение, он выглядел чистеньким и валил вину на третьего механика Аласа. У Эрика не было особого представления о судовом двигателе, знал в общих чертах. Вентилей, труб, электрических кабелей было слишком много, повсюду шипело и булькало, машины и котлы вместе со вспомогательным оборудованием казались столь сложными, что Эрик не считал за какой-то грех, если порой даже ученый человек тут немного ошибался. Но к Леппу он все же относился с неприязнью. Из-за строгих порядков на «Капелле», где начальство, хотя бы искусственно, вынуждено было держать дистанцию между собой и подчиненными, внизу, конечно, не знали всего, что происходило наверху, но о том, что отношения между третьим и вторым механиками были плохими и что каждый из них против другого интриговал, все же догадывались. Эрик симпатизировал третьему, это был открытый парень. Случалось, что он выходил из себя, кричал и ругался, однако каким он при тебе, таким оставался и за глаза. Второй же механик выглядел человеком скользким и хитрым, и никогда не случалось, чтобы он обращался к кому-нибудь на «ты». Старался ладить со старым Мынту, приписывал ему иногда сверхурочные часы — и тот, единственный среди экипажа, держал в скрытой вражде второго и третьего механиков сторону второго.

— Ну, бегите наверх, я сам запишу!

— Ох, премного благодарен.

Однако механик, проявляя благотворительность, уже не отступал от своего. Он почти приказал, и Эрик пошел. Но увиденное ничем не отличалось от тех впечатлений, которые он получил еще во время весеннего рейса в Норвегию. Над горами и над морем медленно плыли клубы тяжелого серого тумана, время от времени обнажая суровые скалы и нерастаявший снег на вершинах. На мгновение показался сгрудившийся на взгорье рыбацкий городок, затем туман снова окутал влажной ватой судно.

Когда из тумана выскочила моторная лодка и толстый норвежский лоцман с густыми бровями громко приветствовал капитана — матросы дожидались у перекинутой через поручни веревочной лестницы, — Эрик