Свой остров - Ааду Хинт

он так и лежал на одном боку, уставившись в иллюминатор. Кое-где маленькие столбики маяков, проходящее мимо судно. И все тот же далекий, однообразный берег. Неужто здесь нет никакого города? Наверное, есть, но они в заливах. Ему вспомнилась Россия на школьной карте на стене — Восточное полушарие. Там она выглядела необъятным пространством, раскинувшимся по материку от одного океана до другого.

Вахта за вахтой приближались они к Сороке. Два раза в день подвигали стрелки часов, чтобы перейти на восточно-европейское время, и ребята поговаривали, что пропуск можно получить, если в матросских книжках будут достаточно ясные печати.

К полудню «Капелла» вошла в горло Белого моря, возле Святого Носа. Взяли курс на юго-восток, и теперь Россия была уже с двух сторон. Но когда Эрик вернулся с вахты, то ни одной стороны он не увидел. Будто насмешка. Ночью, вернее, в то время, когда солнце снова повисло над самой водой, опять показалась земля, и вскоре на борт приняли лоцмана.

Русский лоцман! И начиная с этого момента Эрику казалось, что жизнь на пароходе обрела какое-то особое напряжение. Другим, может, и ничего, но его сердце колотилось.

Неглубокие заливы, на рейде под погрузкой два парохода, плашкоуты с пропсом, гудки буксиров, у входа в порт драга, еще дальше — выступающая из тумана фабричная труба. Что там, город? Сорока? Повсюду через залив тянулись клубы тумана, которые скрывали земные контуры. Наконец-то Россия — государство трудящихся. Он воспринимал вещи и людей словно сквозь сетчатую вуаль, когда детали в глаза уже не бросаются. А так как он не понимал русского — ведь в школе не учили, — от этого он в свою очередь робел.

Прогрохотал якорь. На борт поднялось двое мужчин в черной форме и полная молодая, просто одетая женщина. Врач, подсказали другие. Все фотоаппараты попросили отнести к штурману — на этот раз они были только у капитана и третьего механика; велели открыть замки, а экипажу и командному составу собраться на средней палубе. Лишь один механик мог оставаться в машинном отделении и капитан — в своей каюте. Первый помощник вместе с русским таможенником и врачом обошли судно.

Копались в книгах; изданные в Эстонии и принадлежащие помощнику механика русские газеты до отправления парохода были опечатаны. Врач посоветовала надеть на Бу‑Бу помягче ошейник, цепочку сделать подлиннее. Другой русский все это время находился на средней палубе вместе с командой. Курили, но разговор не клеился. Третий механик спрашивал что-то по-русски, пытался даже пошутить, но таможенник был немногословным.

Время тянулось. Пропуска выдавали в штурманской по одному. Таможенник внимательно посмотрел в лицо Эрику и сверился с приклеенной на матросском удостоверении фотографией. Указал на печать, которая хотя и была крепко оттиснута, но, видимо, перед тем как сложить удостоверение, ей не дали как следует просохнуть, и она оставила следы на передней страничке. Сам пропуск был маленьким — сероватый листок с русскими буквами. Он их не знал, однако имя свое и название «Капелла» по складам все же прочел.

Помощник механика, второй штурман и Рутс пропусков не получили. У двух последних печати были не в порядке, помощника же, видимо, оставили без пропуска из-за русских газет из Эстонии.

К вечеру наполовину груженного латыша отвели от причала, а их поставили на его место. Судно такого тоннажа, как «Капелла», могло загрузить с причала лишь трюмы. Большие деревянные лодки, примерно такие же, как на реке Эмайыги, догружали потом досками на рейде, над двумя лодками были надстроены крыши, — видимо, лодки служили жильем для портовых рабочих. В некотором отдалении стояли, казалось бесчисленные, штабеля досок, между ними сновали ловко сконструированные погрузчики. Кабина и водитель вверху, груз — внизу между колес. Никакой тебе погрузки или разгрузки. Машина подъезжает к приготовленным доскам, подсовывает подхваты, поднимает под брюхо и едет. Разгрузка идет так же просто.

— Смотри, как хорошо придумано, — заметил Эрик.

— Да, гляди открыв рот, у тебя пропуск в кармане, — проворчал Рутс, — а меня на берег не пускают. Видишь ли, печать не та, пусть ставят новую?! Черт возьми! Да и чего я там не видел!

Матросы засуетились, надо было открыть люки, потому что сразу же начиналась погрузка. Поставили под пары лебедки, наладили укосины. Спустили сходни, к ним встала охрана, и русских мужчин и женщин вперемежку стали по одному пропускать на судно. Палуба «Капеллы» была высокой, а причал низким. Охранники обходились со своими рабочими так же, как до этого таможенники с командой «Капеллы». У русских вроде бы тоже были свои рабочие пропуска.

Одежду рабочих, правда, не сравнишь с одинаковой, практичной одеждой скандинавов или англичан, но ведь кочегарская роба Эрика была еще хуже. Он ничего не сказал Рутсу, тот и без того был не в духе из-за пропуска.

К причалу подъехал легковой автомобиль, и какой-то начальник, рябой молодой человек, поднялся на судно. У него пропуска не спросили.

— Ну что, если, скажем, ввяжешься вот с таким из-за Маруси в спор. Стоит тебе разок посмотреть на комиссарскую девку, и уже на берег не пустят. А вот у нас, в Эстонии, я сам парочку госпожей, довольно высоких чинов, понимаешь ли... Думают, моряцкое дело, прижмут к ногтю. Черт возьми, знаешь ли, все было так мило и шито-крыто...

Русские работали уже рядом с ними. Рутс отвел Эрика на корму и продолжал свое:

— Откуда знаешь, другой раз бывают среди них эстонцы — и если узнают, что ты против их порядков...

Но Эрик все же думал по-своему. Когда сошел с ребятами на берег, он, наперекор всему, отсеял в памяти лишь то, чего в России невозможно было охаивать. Если женщины и укладывали доски чуточку реже, чем профессиональные портовые рабочие в Финляндии, и если судно немного кренилось, ну что с того! Спору нет, что русские квалифицированные рабочие справились бы не хуже финнов, но у них есть другие дела. Тут работали русские женщины. Многие французские девушки в это самое время сидят в кабаках и продают себя.

Штабеля досок, на многие километры. Охранники, надписи по-английски и по-русски — курение строго запрещено. Возле сторожевых будок телефон и противопожарные средства. Пришлось довольно долго идти, прежде чем миновали эти штабеля и вошли в городок. В сравнении с Нарвиком или Лёдингеном тут, конечно, было поплоше, но с эстонским Муствее Сороку можно было смело равнять. Возле шоссе, ведущего в три поселка, длинный ряд деревянных домов. Деревянный мост, шумящая по камням речка.