Свой остров - Ааду Хинт

На развилке дорог большая статуя Ленина, который указывал рукой в сторону порта. Скромная, но внутри довольно уютная столовая: посетителей было много, и еды вроде хватало. Эрик попросил ребят узнать, сколько стоит еда, но те махнули рукой. Кабака нет, только водочный магазин — но где взять деньги. Всей оравой направились в рабочий клуб, скопом, как разнопородная рыба в незнакомой воде.

Просторное приземистое здание с длинными коридорами, перестроенное из сарая бывшей лесопилки. Но комнаты в порядке и хорошо обставлены. В вестибюле бюсты партийных вождей, посреди стены — доска с фотографиями передовых рабочих и фамилиями. В клуб их пустили безо всякого. Они полистали русские журналы, поиграли в шашки. Потом их пригласили в кино. Платить не нужно было. В фильме рассказывалось о событиях Октябрьской революции.

— Пропаганда, — сказал Общественный Деятель.

Эрику спорить не хотелось.

На следующий вечер матросы с «Капеллы» пришли опять. Подростки играли на площадке перед клубом в ручной мяч. Эрик попытался организовать команду из своих ребят. Те же парни, которые в кабаке Данцига ничего не боялись, тут вдруг оробели, говорили, что они не умеют. Наконец Эрик все же собрал четыре-пять человек. Справились вполне. Русские, тринадцати-четырнадцатилетние мальчишки, играли очень честно. Когда возникало сомнение, был ли мяч за линией, его всегда отдавали команде с «Капеллы», и когда эстонцы выигрывали, то кричали «браво».

На другой день в клубе был вечер танцев. Но туда эстонцы не попали. Билет стоил двадцать копеек, а у них ни у кого русских денег не было. Чертыхаясь, вернулись на судно.

В воскресенье — русские в этот день не прекращали погрузку — Эрик и Кээрд уже с утра отправились в город. Бродили по городу, зашли в пару магазинов, но купить ничего не могли. Продукты в магазине были, хотя масло стоило пятнадцать рублей. Как бы там ни было, но русские жили сносно, в клубе и на улицах люди были одеты просто, но прилично, и во дворах весело трепыхалось белое белье.

В самом лучшем доме города, белом двухэтажном кирпичном здании, располагался детдом. Веранда, большие широкие окна. Кээрд умел немного по-русски. И они хотели войти, однако без разрешения врача их не пустили. За окнами в помещении виднелись чистые кроватки и играющие дети.

— Видишь, кое-что у них очень даже хорошо! — радовался Эрик.

Так как в Сороке не удавалось потанцевать, то вскоре уже не нашлось и попутчика, кто бы в свободное время отправился вместе с Эриком в город. Палубный юнга опять пробовал подбить кого-нибудь на очко. Шел четвертый день погрузки, долго у причала они уже не задержатся. И Эрик решил пойти в город один.

Но когда сегодня показал охраннику пропуск, то почувствовал себя неуютно. Этот матрос по крайней мере уже раз восемь сличал его фотографию. Должен бы наконец запомнить. Раньше Эрик об этом не думал, но сегодня он отправился в одиночку, и за спиной не было Общественного Деятеля с его болтовней, и Эрика охватил страх, подобный тому, который испытывает животное, отбившееся от стада. Не с кем было поспорить. В компании у каждого была своя роль. Один был за, другой против, но вместе они все же составляли некое защитное целое.

Когда Эрик шел уже между штабелями, ему показалось, что он в глазах каждого нового охранника видит одинаковое недоверие... Шаг его ускорялся сам собой. Выбраться бы поскорее из этих штабелей, может, встретил бы в городе кого-нибудь из тех парней, с которыми играли в мяч. Они ведь были настроены вполне дружелюбно.

Штабеля занимали многие квадратные километры, надо было внимательно следить, чтобы не заблудиться. Дороги расходились влево и вправо, и пришлось-таки пошагать, прежде чем он достиг ворот. Тут опять проверка пропуска и подозрительный взгляд.

Эрик повернул и направился назад к судну. Солнце снова висело над водой, и на штабелях досок лежал ржаво-красный отсвет. На складской площади было двое ворот. Эрик проходил и в первые, и во вторые, но сейчас выбрал те, в которых, по его мнению, был более снисходительный охранник.

Сегодня в воротах стоял новый солдат, и он изучал лицо и фотографию Эрика еще более пристально. С расстрела отца Эрик испытывал подсознательный страх ко всем вооруженным людям. Намереваясь попасть на прежнюю, знакомую дорогу, он зашагал напрямик. Однако штабеля досок были подобны огромному лабиринту, солнце висело низко, не заглядывало сюда, и Эрик уже не знал, как ему отыскать знакомый проход. Стало страшно — ведь сворачивать с дороги запрещено, вдруг его здесь обнаружат. Он бросился бежать.

— Стой! — закричал кто-то прямо за его спиной. Эрик автоматически вскинул руки и повернулся. Дуло винтовки было в двух метрах от него. — Пойдем! — сказал охранник.

Эрик в страхе оглядывался и не знал, что делать. Охранник показал рукой. Но так как Эрик все еще не мог понять, чего от него хотят, то русский взял винтовку в правую руку, а левой схватил задержанного за плечо и толкнул в проход между штабелями — Эрик продолжал держать руки поднятыми. Он одеревенел от страха, и в голове стучала лишь одна мысль: хоть бы на этот раз выбраться.

Охранник что-то клял на своем языке и отвел его в сторожевую будку.

— Руки вниз!

Но Эрик еще больше тянул их вверх; что означало «руки», он знал.

Охранники поговорили между собой и обыскали его карманы. Финский нож, носовой платок, матросское удостоверение и пропуск, письмо Лины — все выложили в ряд на стол.

— Где спички? — спросил другой охранник. Русский сунул в рот сучок, как папироску. Теперь Эрик догадался.

— Нет, нет, — едва смог он произнести. Руки устали, и Эрик готов был уже расплакаться. Он курил больше под принуждением товарищей, сам он папирос и спичек не покупал.

Наконец, когда карманы были основательно вывернуты и в них ничего не найдено, второй русский снова крикнул: «Руки!» Эрик все еще не понимал. Тогда русский взял и сам опустил его руки. «Довольно». Руки онемели, казалось, что их словно бы и нет больше. Охранник позвонил куда-то. Потом русские опять поговорили между собой, указывая на задержанного, и второй охранник вышел. Эрик стоял, русский сидел, помечая что-то в записной книжке.

Время остановилось. Эрик украдкой глянул на свои часы, стрелки стояли на месте. На улице послышались чьи-то шаги. Если бы Юрис или кто другой с