Свой остров - Ааду Хинт

— Ну, здорово, правда?

— Туман густой, не много и увидишь.

— Но город-то видели. Лёдинген. Однажды я тут десять дней дожидался судна. Очень вежливый народ, даже невеста осталась. Ходили в кино и в кафе. Самый большой остров на Лофотенских островах. Где-то поблизости должна быть деревня, где родился Гамсун.

С мостика подали команду «малый вперед». Механик перевел рычаг, и триммер записал на доске ход. Новых команд не последовало, — видимо, стоял еще густой туман, — винт проворачивался лениво, каких-нибудь двадцать оборотов в минуту, и Эрик не смог уйти к себе в кочегарку, пока двигатель не набрал обороты.

Второй механик снова заговорил. В его тоне чувствовалось какое-то превосходство и стремление показать себя человеком, который обладает большими знаниями. Гамсун. Из Норвегии вышли и другие великие люди. Да, Амундсен и Нансен, по-своему, тоже известные личности. А вот как, по мнению Кання, какой народ дал миру самого великого политика?.. Видимо, в Россию Каннь идет впервые. Все зависит от порта, в котором окажешься. Говорят, на некоторых фабриках рабочие живут ничего. Но если бы он побывал в прошлом году вместе с ними в Карском море... Ах, это нехорошо рассказывать все.

Раздался звонок. Двигателю прибавили обороты.

Эрик пошел в котельную. Машина жадно заглатывала пар, и печи после стоянки парохода требовали вначале основательной работы обоих кочегаров.

— Чего он тебе там плел? — спросил Рутс, когда пары снова были подняты.

— Да ничего, про Россию говорил.

— Держи ухо востро. Это не человек — яд. Что, хвалил?

— Больше вроде мазал дегтем.

Рутс стал кидать в печь уголь, Эрик полез в бункер. Там сейчас особой работы не было, уголь скатывался по желобу, — когда Эрик вернулся, механик был уже в котельной.

— Ну, как оно теперь? Может, назад в Африку, а?

Рутс взял молот и разнес в куски большую глыбу угля. И Эрик не знал, что сказать.

— Ну, мужики после забастовки загордились. Ну, Вяйн, — это была фамилия Рутса, — так что вы думаете о жизни? Через пять дней будем в Сороках. Прошлогодние русские невесты все еще на сердце?

Рутс взялся шуровать в печах, Эрик бросал уголь в крайнюю, по правому борту печь.

— Да-да, — сказал второй механик и пошел назад в машинное отделение.

— Гляди в оба, — через некоторое время сказал Рутс, — это такой гад, что сперва обмажет слизью, а потом укусит. То, что он чернил русских, это... А вот то, что там баб не сыщешь, действительно портит кровь. Полмесяца топаешь по морю, полмесяца находишься там, полмесяца обратно — и все время как в монастыре живи. Танцы — но что одни эти танцы дают, только нутро разыгрывается. А приходишь, скажем, во Францию, конечно, моряк, он ведь не может требовать, чтобы его встречала самая изысканная публика, но все-таки.

Рутс развел руками, указал в сторону машинного отделения. Эрик глянул на манометр. Стрелка опустилась на отметку 175. И опять грохали дверцы печей, уголь шмякался на раскаленные решетки и пот выступал на лицах Рутса и Эрика.

И теперь не было настоящего ветра, но воздух был другой, не как в Африке. Когда Эрик затем наверху поднимал шлак, его всего прошибло потом, и ничего. На горах лежал еще снег, и это, наверное, тоже сказывалось тут, в фьордах.

На следующее утро, после вахты, Рутс и Эрик занялись стиркой. Они уже неплохо сдружились. Несмотря на неудачу с забастовкой, у Эрика намного улучшились отношения и с другими членами экипажа. Забастовку и ее провал на Эрика не сваливали, самая большая вина пала на стюарда. И вообще об этом много не говорили, старались забыть, как и другие неприятные вещи. Хорошо, что еще отделались дешево — попробуй-ка среди лета явиться домой без гроша в кармане. Конечно, когда доходило до хвастовства, то один на словах плавал уже на американском пароходе, другой на английском, третий и четвертый на шведском или французском, но в душе оставались довольны, что имели работу и что «Капелла» была не самым последним судном. Тут полубаки находились на корме, семейные получали к жалованью надбавку, и если сравнивать с тем, сколько платили некоторые сааремааские судовладельцы на своих парусниках, то условия на «Капелле» были просто завидными. Правда, на деревянных корытах в Балтийском море добывали приварок контрабандой — папиросной бумаги и спирта, но надсмотр теперь повсюду был куда строже, и контрабанда скорее оставалась риском и делом случая. Юрис занимался своим промыслом раньше — за многие годы до этого и на широкую ногу — и вовремя вложил свои деньги в грузовое судно. Однако стоит тебе, маленькому человеку, заняться барышом, как непременно окажешься внакладе. Старая история: большой вор на коне, а маленький в петле. Ну, случалось, что и здесь продавали норвежцам литр-другой французского вина, однако больших торгов вести не могли, зато треска была даровая. В каждый рейс стюард за пару бутылок покупал пол-лодки трески.

Конечно, жилые помещения здесь были не бог весть какие, но то, что они находились на корме, давало «Капелле», по сравнению с другими пароходами, десять очков вперед. Полубак на носу во время шторма — сущее наказание. Идешь ночью с вахты — пока доберешься, сухой нитки на тебе не остается. И неудивительно поэтому, что некоторые кочегары на пароходах, где кубрики располагались в носовой части, во время шторма и не шли на полубак, ели в камбузе и спали на машинных решетках.

Однако рассуждать о преимуществах своего судна обычно не считалось хорошим тоном, тем более сейчас, после забастовки. Подобные мысли приходили исподволь, сами собой. На людях «Капеллу» по-прежнему проклинали.

За полчаса до окончания вахты триммер должен был справиться со своими основными делами. Затем надо было взять у кока еду и отнести на полубак, разбудить следующую вахту, поспешить назад в машинное отделение, принести воды для эксцентриков и залить коробки упорных подшипников. Убрать вытекшее масло и подмести полы в машинном отделении и в котельной. Рутс иногда, правда, сам подметал котельную, а Эрик за это ставил остужать обоим воду для мытья. Когда управлялись со всей этой работой, новая смена была уже на месте, вахта кончалась, и можно было мыться. За пять минут оттереть дочиста покрытое угольной пылью и потом тело было ненамного меньшим искусством, чем за пятнадцать минут развести в печах новый огонь. Рутс в обоих случаях достиг большой сноровки и основательности, не