Свой остров - Ааду Хинт

— Не надо так уж превозносить! — сказала барышня Пяртель. — У автора уже начинают уши шевелиться.

Однако Маран продолжал безразлично пускать синие колечки дыма.

— Да чего тут хвалить, было бы интересно знать, что думают о романе сами моряки. Верно ли передана среда, а также типажи? Жалко, что господин Юрис не читал. Ах, вот как, у вас на пароходе нет ни одной женщины? Почему?

— Да, господин Юрис, почему вы не берете на пароход женщину? Я как раз думала, а не попроситься ли на «Капеллу» коком? Боитесь, что мужчины одолеют? — Барышня Пяртель кокетливо посмотрела на Юриса.

— Никого они не одолеют, но неприятности будут.

— Какие неприятности, вы говорили, что команда у вас дисциплинированная.

— В романе Марана главная героиня женщина-кок, — объяснил капитану магистр, — вокруг нее и закручиваются любовные интриги. Барышня Пяртель мечтает о такой же судьбе.

— Совершенно уверен, что барышню Пяртель будут любить. Однако в большинстве на пароходы попадают такие женщины, которые не очень высоко ценят свою любовь, а после улаживай их дела.

— Боже, как интересно вы говорите! — засмеялась барышня Пяртель.

— Если спрос больше предложения, то цена должна быть высокой, — заметил магистр. — А как ты, Маран, решаешь в своем романе эту проблему?

— Прочтешь, увидишь, — сказал Маран. Он в это время листал журнал.

— А в действительности? — повернулся к капитану магистр.

Юриса раздражало спокойствие Марана, раздражало большое зеркало у противоположной стены. Уже начало разговора пошло вкось, и словно вихрь какой все больше сбивал его с курса.

— Ах, черт! — рубанул он сплеча, надеясь обрести таким образом уверенность. (В конце концов тут не какой-то средневековый французский салон, он у себя дома, кого бояться!) — Я ничего не знаю о романе Марана, да и нет у нас времени на чтение, только я думаю, что жизнь вообще трудно втиснуть в книжные обложки. Взять, скажем, теперешнюю жизнь на пароходе. Полубак. Четыре часа на вахте, восемь свободные, четыре в бункере с углем, восемь часов ешь, перевариваешь пищу, спишь, куришь, пьешь, играешь в карты, препираешься с товарищами по вахте, думаешь о жене или портовых девках, возишься с обезьянкой или просто выплескиваешь похабство, чтобы на душе было чище и легче. На камбузе и в салоне чуточку изысканнее, а в общем одна и та же песня. Иногда шторм, иногда хорошая погода, а так все молотишь и молотишь море — ну что там писать об этом!

Барышне Пяртель слова Юриса показались странными, но и в шутку их воспринимать не годилось.

— Как? Может быть, на море и правда жизнь суровая и монотонная, но неужели там не бывает также красивого? Ведь у моря своя душа!

— Душа у моря?.. — Юрис следил за Мараном. — Во-первых, у моря есть тело. И вот нашелся человек, который не мыльные пузыри пускает, а хочет подробно и в точности описать море... И чтобы все было по правде и так, как эти люди разговаривают на полубаке. Скажите, кто это напечатает?

Юриса, который до этого все же следил за своими словами, вдруг охватила неодолимая ярость. Спустя много месяцев он видит свой дом и жену — чего нужно здесь этим людям! Будь это на пароходе, он бы вежливо попросил всех посторонних удалиться. Но здесь у него недоставало смелости, и ощущение того, что это невозможно, было весьма острым. Он, правда, никому прямо в лицо не накричал, но, не удержавшись, выпалил три-четыре фразы на языке полубака. Он смотрел на Марана и ни о чем не думал. Но когда он глянул на других, то, словно при свете молнии, увидел себя со стороны. Магистр и барышня Пяртель ошеломленно уставились на него. Ева вжалась в дальний угол софы, и лицо ее пылало от смущения.

— О да, — вдруг засмеялся Маран, поднялся и посмотрел на часы. — Видите, господин магистр, предмет неисчерпаем. — Он распрощался, пожал руку Юрису и ушел.

Ева проводила гостей в прихожую. Юрис встал и прижался лицом к оконному стеклу.

— Ничего, ничего, — повторил он.

Зима перешла в безрадостную весну, весна — в грустное лето.

Колеса поезда катились по однообразно простершейся Похъянмаа[59], низкие, тоскливые луговины которой были утыканы маленькими сарайчиками. Книзу суженные, они сруб за срубом становились вверху примерно градусов на тридцать шире. Ловко придумано, ветер больше продувает, а для сена это явно лучше. Юрис подождал, пока из-за туч выглянуло солнце, и сделал снимок.

Странное дело с этими видовыми открытками. Торгуют изображениями церквей, королевских замков, восходов и закатов, Иматры, Тампере, Пункахарью, Каллиоского собора. Водопады и церкви есть и в других местах, но еще нигде он не видел подобных тоскливых, бесконечных, плоских земель, с такими своеобразными сараями. Захочешь приобрести открытку — нету. В Африке и в Индии, правда, отыскивают типическое, но у себя на родине этого не видят. Кто знает, когда они тут косят, может, так же, как в Эстонии, после Иванова дня. Юрис открыл окно побольше и подождал, чтобы сделать еще один снимок. Даст проявить и пошлет... И захлопнул окошко.

Он тяжело опустился на место. На пальце его виднелся след от кольца. Белый — никак не загорал.

Юрис ехал в третьем классе, как и тогда, когда в четырнадцать лет отправился в Таллин на заработки. Разница была лишь в том, что тогда не хватало денег, чтобы ехать в другом вагоне, а теперь другого и не желал. Когда имел дела с контрабандным спиртом, ездил во втором классе, что считалось хорошим тоном. Потом познакомился с Евой, начал зарабатывать деньги дозволенным способом и разъезжал уже в первом классе. Сейчас он зарабатывал столько, сколько и в те времена, однако сам уже не был прежним.

Время исцеляет раны? Некоторые все-таки остаются или обрастают диким мясом. Теперь, после развода, прошлое должно казаться перечеркнутым и счеты сведенными. Но почему-то все еще...

Из-за этого развода и в нем самом тоже что-то изменилось. Он снова ехал в третьем классе. Снова! Спустя двадцать лет! В первом и во втором могли встретиться прежние знакомые, есть они и среди финнов. «Tervehdyksia rouvallesi![60]» Это — если след от кольца не бросится раньше в глаза. Нельзя, чтобы каждый бередил его