Свой остров - Ааду Хинт

Где-то пели «My Golden Flower».

— А ну, Общественный Деятель! Давай показывай класс, не то лишим титула.

И Общественный Деятель, порядком расхрабрившийся, показал, что он оправдывает свое прозвище. Перед тем как устроиться на пароход, он был в Мяндвереском просветительском обществе музыкантом духового оркестра — общественным деятелем, как он сам говорил. Это стало его прозвищем, и он не возражал против этого. Человек дружелюбный, он мирил ссорившихся, в меру выпивал, слишком пьяным его еще никто не видел. Когда в пивной бывали уже набраны нужные пары́, организовывал «торжества со смешанной программой», как он сам называл их.

— Ребята, — сказал он, — какого рожна вы жуете эту забастовку! Будет она или нет, выпьем за здоровье забастовки, и бог с ней на сегодняшний вечер, потому как ни один разумный человек еще не устраивал забастовку против кутящего мужика. Прозит!

Выпили, и Эрик тоже осушил свой бокал. Хотя у вина никакого вкуса не было, но это был первый в его жизни бокал.

— Итак, моя застольная речь окончена, теперь постучите ножками, чтобы я видел, что нахожусь среди людей.

И капелловцы принялись хлопать, стучать, орать, так что за другими столами умолкли и уставились на них, одновременно сюда обратились также взоры обеих официанток.

Последовали «сольные выступления, шуточные и хоровые песни». Общественный Деятель захватил пианино, стюард, бывший кистер православной церкви и теперешнее доверенное лицо Союза моряков, встав в позу Карузо, откинул назад волосы, погладил шрам на щеке и звонким фальцетом, при этом усиленно жестикулируя, запел: «Растет березка во дворе, прямо возле двери». Пел серьезно, ибо в английской пивнушке эта его песня имела большой успех. Однако здешняя публика, казалось, была далека от истинного искусства — а может, песня была слишком длинной, — только после куплета:

Шумят листочки у нее,

будто шепчут на ушко:

«Останься, друг, на Родине,

Здесь найдешь покой!» —

за всеми столами, кроме эстонского, принялись стучать ногами, свистеть. Стюард махнул рукой и ушел, хотя Общественный деятель продолжал самоотверженно играть.

Потом свою песню завели греки, и, разумеется, никто, кроме них самих, ее не понимал. Теперь зашумели эстонцы — свист стюарда оглушил пивную. Он присматривался к стройной, красивой блондиночке, но, когда она уселась на колени к негру, стюард разозлился даже больше, чем до этого на мужиков, которые не понимали смысла забастовки. Ах, стервы! Стюард забрался с ногами на стул, заложил в рот два пальца и свистнул. Еврей за стойкой сжался и заложил руками уши.

Атмосфера накалялась, в любой миг мог произойти взрыв. Общественный Деятель боялся, что начнется потасовка, и заиграл «Tipperary». Слова мало кто знал, зато мотив был всем известен, к тому же и свист слился с общей песней «It’s a long way to Tipperary». Чем больше людей подхватывало песню, тем громче играл Общественный Деятель. Это у него получалось довольно хорошо.

Стюард сел и влил в себя целую бутылку пива.

— Давай залпом! Сегодня мы тебя, Каннь, сведем к немочкам. Против француженок они, правда, слабы, деревянные какие-то, черт бы их побрал. Что ты думаешь об этой блондинке — у негра-то я ее отобью.

«Типперэри» набирала мощь, уже за эстонским столом подпевали, лишь один стюард не пел. Чтобы его было слышно, он придвинулся к самому уху Эрика:

— Знаешь, парень, родич ты капитана, брат ты ему или кто — не знаю. Но мужики копят на тебя зло, думают, что ты гордыню ломаешь, но я скажу — ничего. На рождество были заодно и теперь вместе бастовать будем. Или разом получим прибавку, или... Скажи, что ты думаешь об этой блондиночке? Тростинка, а? Груди торчком, вот бы... У меня дома жена, тоже гимназию кончила. Кассиршей в кинотеатре. Есть и у нее свои кавалеры... Верность, знаешь ли, я восемь месяцев держался — и ничего. Но тут все взялись обсмеивать, что стюард и не мужик вовсе, что у него не работает. Взял я тогда однажды в Бордо свидетелей и... вот. Думал, что хватит, больше не пойду. Но верность ушла, и теперь... Что ты думаешь об этой блондинке? Нет, знаешь, пойдем танцевать...

«Типперэри» смолкла. Общественный Деятель не подпустил даму с павлиньей прической к пианино, стал играть все, что умел: фокстроты, вальсы и польки. Свыкшиеся со штангой и грабаркой пальцы не слушались, но пианино издавало звуки, и люди танцевали. Ничего, вот заработает на инструмент тридцать фунтов. Ерундовую вещь не стоит покупать. «Mio ami» — синий перламутр, клавиши будто серебряные, сто двадцать басов. Ни один немецкий инструмент не сравнится.

Из команды «Капеллы» только боцман оставался за столом. Курил трубку и вспоминал старые времена. Жизнь уже не та, что двадцать — тридцать лет тому назад. Тогда он служил на «Исадоре». Четырехмачтовый датский барк, рейсы между Австралией и Англией, случалось, по три месяца в пути. А уж до порта доплывали, такие штуки откалывали, то, что вытворяют ребята с «Капеллы», по сравнению с тем, — детская забава.

Боцман допил бокал. Нет теперь ни мужиков настоящих, ни судов. Закопченное корыто, повсюду сажа и грязь. Парусник — другое дело. Мало ли что приходилось больше драить. Зато чистая, как яхта, а когда еще задувал боковой — о, ребята!

Да-да, только и сам он тогда был другим человеком. Выпьет штоф — и ни в одном глазу. А теперь у него своя мера: две бутылки пива и четыре рюмки водки. После чего приходится вставать, потягиваться и топать на судно. Искушать себя нельзя, пятую стопку брать не смел, после нее голова дурела, и сам себе был уже не хозяин.

Свои бутылки он оплатил сразу, как только их принесли, и теперь спокойно ушел. Завтра надо послать жене денег. Сын в ремесленном, дочка берет уроки музыки, да и карапузы требуют немало забот. Женился на старость, какая там забастовка теперь! Ни на одном другом судне не дают пособия на детей, а этот спиртовоз платит. И если выбирать между «Капеллой» и каким-нибудь другим корытом, то... Офицеры не смеют ходить с подчиненными в кабак? Великое дело — так даже лучше. На судне порядок, каждый знает, что ему делать. И не пререкаются.

Но на английских судах боцман все же получает