Свой остров - Ааду Хинт

Что же это значит? Он слишком хорошо знает Мартина, в письме должен быть какой-то подтекст. Конечно, Мартин боится, что письма вскрывают. Одно время казалось, что за ними больше не следят, но, видимо, брат что-то почувствовал. «Нет обстоятельств, в которых в той или другой мере нельзя было бы способствовать свержению существующего строя. То, что ты работаешь на пароходе брата, ничего не означает» — вспомнились Эрику слова Мартина из предыдущего письма. А теперь боится за свое ассистентское место. Ну да, было бы глупо ни за что ни про что сдирать с себя шкуру.

Письмо матери было между листочками Мартина. Мама прибаливала, ни на что уже не годилась, разве что чулки штопать да суп варить. Пусть Эрик все же оставит пароход, ну что это за работа, пускай поищет себе дело на суше. Стоит подуть ветру, как вся душа изводится, и в газете было, что одно судно опять пропало. Мартин бережливый парень, и если не так скоро женится, то, может, с грехом пополам наскребет и Эрику на учебу. Если и сам Эрик тоже поэкономней будет.

Линин конверт Эрик вскрывать не стал. Слишком много было сейчас людей на полубаке, слишком много смеху и шуму. Кээрд громко читал письма, которые он получил на свое объявление в газете. Какая-то сентиментальная девушка, чья фотография ходила сейчас по кругу, писала:

«Мой славный друг! Жизнь моряков отважна и полна приключений. И я хотела бы иметь человека, с которым можно было бы побывать в других странах, делить одни печали и невзгоды. Жизнь тут такая ужасная. Иногда появляется мысль, что было бы хорошо, если бы кто-нибудь послал мне сзади пулю в сердце».

Все дружно заржали. И Бу‑Бу загоготала.

— Эй, ребята, готовьте револьверы. Дурочка эта!.. Помнишь, как мы в Марселе — ты, я, стюард — и кто же это еще был?..

Эрик сунул письмо Лины в карман. Спустился в машинное отделение, кочегар Мынту расхаживал тут один, следил за парами и подкручивал хлябающие вентили. Вахта начиналась в четыре. Эрик решил постирать пару рубашек. Бросил их отмокать и, пристроившись на решетке за машиной, стал читать письмо Лины.

«Эрик! Я нахожусь в санатории. Врач рассуждал о кавернах и спросил, потею ли я и устаю ли. Ничего не понимаю. Кто же на фабрике обходится без пота и усталости.

Когда я ходила на работу, бывало ужасно трудно вставать к первой смене. А тут все кажется какой-то огромной белой кроватью. На улице мягкий снег до самой серой, теплой кромки неба. И тишина. Странно, что эта глубокая тишина порой словно оглушает. Но по ночам в парке шумят деревья, и тогда уже не поймешь, спишь ты или бодрствуешь, всюду стоит шум.

Сперва боялась, что здесь будет скучно. А сейчас я не читаю и ничего не делаю, но время летит незаметно. Дни разбиты на отрезки, и мне хорошо лежать и думать о Тебе и о себе, без того, чтобы следить за этими вечно вращающимися веретенами. Кто бы мог подумать, что так легко избавиться от них, и ничего не случится!

Мне ужасно стыдно, потому что Тебе ведь тяжело, там у Тебя тесно, жарко, темно. Может, Ты, Эрик, все-таки подыщешь себе что-нибудь другое? И чего Ты досадуешь из-за этого неожиданно появившегося брата, скорее должен относиться к нему по-доброму и быть приветливым.

Ты не кажешься мне здесь больше таким далеким. Я вижу из своего окна длинную дорогу с плакучими березами. Мне еще не пришлось пройти по ней, не разрешают выходить, но у меня такое ощущение, что если дойду до конца этой дороги, то там уже будет море и будешь Ты. Иногда я представляю все это себе, время у меня есть.

Ты спрашиваешь, люблю ли я Тебя. Откуда мне знать, Эрик. Любовь — это такое огромное понятие. Но в моем мире существуем только мы вдвоем, это я знаю.

Мои руки все еще чувствуют тяжесть Твоей головы, помнишь, когда мы лежали в Строомском лесу и нам было так весело. (Хотя Ты и запретил, но видишь, я все-таки невольно пишу Ты с большой буквы.)

Ты говоришь, чтобы я писала больше о нашем будущем. Чтобы я прикидывала и планировала. Потерпи, Эрик. Я сейчас немного устала.

Но я люблю Тебя!»

Эрик погладил письмо. Такая девушка! Другой такой Лины нет.

...Но я люблю Тебя...

Эрик бросился вверх по трапу. Не стал дожидаться обеда — кок готовил теперь согласно береговой вахте, — выпросил на камбузе тарелку супа, попросил у механика разрешения и отправился в город, может, удастся еще сегодня послать Лине деньги. Сколько там их осталось, — конечно, целиком половина зарплаты на еду не уходила, но необходимая в котельной одежда, кожаные рукавицы, роба и кочегарские башмаки свою долю забирали. Придется в Англии купить выходной костюм, а то уже и с парохода не сойдешь. Если бы только не высчитали за дни, которые он проболел.

Ах, Лина нуждается в деньгах, чего там раздумывать. Завтра же отошлет ей африканского идола, которого Рутс по его просьбе купил в Батхуре. Жаль, что не удалось ничего привезти для Лины из Лас Пальмаса.

Он сел в трамвай и вскоре отыскал почту. Но деньги сегодня не принимали, было уже поздно. Придется снова просить разрешения; может, завтра удастся освободиться с утра на часок-другой — потом отработает.

...Лина такая худенькая и ела, как птичка. Работа стоячая, все время приходится смотреть перед собой, да и пыли у хлопка хватало. Мать у Лины уже не работница, сестра еще молодая, работает под началом заготовщицы, все в основном на Лининых плечах. Хоть бы уж погода потеплела!

Некоторые узкие улочки в центре города напоминали Таллин. Тем не менее все было чужое, того и гляди заблудишься. Надо хоть немного походить, посмотреть, впервые в этих краях. Англия, Лондон, Канарские острова, Африка, Германия, но нигде ничего не видел. В одном месте порт побольше, в другом не такой большой, в одном месте растут пальмы, в другом не растут. Это тебе скажет всякий, даже сидя дома. Музеи, зоопарки, художественные галереи? В то время как ты на вахте, они открыты, когда же часам к пяти наконец отмоешься от сажи и котельной накипи, а к шести поешь и