Свой остров - Ааду Хинт

человеком, чем дольше он находился в этой роскошной, чистой, но холодноватой каюте, тем ближе ему становился Юрис. Разве он виноват, что стал судовладельцем и капитаном? Человек надрывался, начал с матроса и дошел до капитана, взбирался со ступеньки на ступеньку, из полубака дальше, через середину палубы к салону... Спирт, бесчестные делишки? Ох, этот мир и впрямь сложен, не подгонишь все под одну мерку. Эрику захотелось сказать что-то очень дружеское и хорошее, каким-то образом передать то тепло, которое отец задолжал побочному сыну. И не смог обратить свои чувства в слова.

И капитан тоже расположился к своему брату. До Евы он и не нуждался в нем, тогда ему было не до того, он зарабатывал деньги. Жена пробудила в нем человека, который жаждал тепла и любви. Он видел наивность Эрика, но в этой наивности было что-то привлекательное. Видел, как тот колеблется между робостью и почтением, между братскими чувствами и отчуждением. В общем, он был доволен своими кровными братьями. Мартин изучал медицину, работал в каком-то институте ассистентом. И Эрика нельзя было в чем-то упрекнуть. Неплохо бы обоих позднее представить своему тестю. Коммунистические идеи Эрика Юрис считал унаследованной от отца болезнью и надеялся, что оба брата от нее излечатся. Это было не так страшно. Если уж станут врачом, адвокатом, инженером, капитаном или даже механиком, то хвори эти пройдут сами собой.

Чтобы Эрику было не так скучно — ни на палубу, ни на полубак еще не разрешалось, — Юрис стал показывать ему свои книги. Их было немного — навигация, астрономия, морское дело. Как там у Эрика в школе обстояло с математикой — дьявольски интересный предмет. Он тут порой, удовольствия ради, просматривал эти книги. Если у сына будет желание, то пошлет его, когда вырастет, в университет изучать математику. Маран оставил пару книжек, и жена иногда присылает из Эстонии новинки.

А что Эрик вообще думает о книжках — о художественной литературе, как изысканно называют этот товар? Читал он Марана? Хвалят и переводят.

— Да нет, так себе.

Симпатия капитана к брату росла. Мозги у парня, видать, на месте. Однажды под вечер он решился перевести разговор на политику.

— Что ты думаешь про отцовы дела? Кто ему, собственно, втемяшил эти мысли о перестройке мира?

— Чего там втемяшивать. Каждый хочет лучшего, — простодушно ответил Эрик.

— Да я не о том, кто не хочет лучшего. Я хочу судна получше, ты хочешь места получше, некоторые хотят жену получше или мужа. А чего старик хотел?

— Лучшего строя.

Капитан усмехнулся. Солнце опустилось в море, свет в каюте стал быстро меркнуть. Капитан не включал электричества, было время вечернего полнолуния. Волна накатывалась спереди, но ветер был не слишком сильный.

— Лучшего строя, — буркнул капитан. — Старик хотел превратить свинец в золото. Но жизнь не позволяет шутить с собой. Человек останется человеком, свинец свинцом. Христос тоже взялся исправлять мир и остался на кресте, сколько таких до и после него было, но люди все ума не наберутся. Лучшего строя... Или дела находились в таком порядке, что ему оставалось только приняться за переустройство мира.

Юрис едва ли не скорбно засмеялся и захлопнул правый иллюминатор, потому что Эрик был еще слаб, а они уже плыли на сороковой широте. Затем продолжал:

— Да, все еще держится в памяти. В августе мать должна была снова родить. Но что-то сделала с собой, и ребенок, девчонка, оказался мертвым. Только и сама мать больше не поднялась, все равно что паралич разбил. До этого как-то перебивались, с ведра перебранной кильки мать зарабатывала полторы копейки — руки у нее были проворные. Пятилетний Тийми присматривал за Оскаром, а я в свои восемь ходил время от времени помогать матери. Мой или твой отец пребывал в тюрьме — он исправлял мир еще в тысяча девятьсот пятом году. И от других отцов, если только мать знала их, тоже никакой помощи не было. Хлеб надо было покупать. Вначале нам еще давали взаймы, но потом перестали, говорили, чтобы мать отдала нас в приемыши, а сама попросилась в волостную богадельню. Мать думала, что поправится, — уже могла сама выходить во двор — и не хотела отдавать нас. Да и по совести сказать, когда была здоровой, горя особого мы не знали. И тут пошли по-своему мериться силой — увечная мать и деревенские. Деревня твердила, чтобы мать отдала нас, а мать отвечала — нет. Сперва мы с Тиймом ходили «занимать» хлеб у соседей. Вскоре поблизости уже не давали, и наши дороги уходили все дальше.

«Идут дети кылуской Юулы!» — говорили люди. «Когда же вы долг вернете?»

«В-в-вот мама в-в-выздоровеет, т‑т-тогда и в‑в-вернем», — говорил Тийми. Он заикался, особенно когда о долгах заговаривали.

«Ну да, ведь иначе как в долг вы не возьмете?» — смеялись люди.

Я уже понимал, что такое побираться, и ничего не говорил. Я нес мешок, Тийми, поглупее, просил «взаймы». Но это не нравилось людям.

«Чего это большой парень пялится и сопит. Просить не умеет, а съедает все у маленького».

Я вообще больше не хотел заниматься этим, но приходилось, дома был голод, и маленький Оскар походил на скелет. Помню, была уже осень, стояла снежная слякоть. Вяраваский Лаас дал нам по ломтю хлеба, в мешок, ничего не набрали. У Тийми ломтик был побольше, и, когда я свою долю съел, у него еще оставалось. Раньше мы обычно делились, но на этот раз он не дал. «Почему сам не п‑п-попросишь, а маленького об-б-бъедаешь». От вяраваского Лааса до Тахула было три версты. Тийм жевал, у меня текли слюнки. Какое-то время я крепился, потом снова попросил. Тийм дал на пару глотков, только аппетит взыгрался. Я взял и вырвал у него из рук остальное. Он полез на меня со своими маленькими кулачонками и орал так, будто его четвертуют, но разве это помогло. Съел — раза два всего и куснул — и зубы облизал. С того дня они у меня и начали расти.

Луна поднялась еще выше — бледная и голодная. Подбородок капитана подался вперед. Эрику вспомнились его собственные зубы — он уже давно не чистил их. Юрис продолжал:

— ...Мать умерла перед рождеством, нас, детишек, раскидали, То, чего я сейчас достиг, — это моя собственная заслуга. Тийми и Оскар были послабее, жизнь их сгрызла... Говорят о любви. Глупость. Не из-за любви, а из себялюбия человек прикован к своему родному