Свой остров - Ааду Хинт

пришлось подойти слишком близко к печам, но боли он не чувствовал. Шлак необходимо было остудить, уголь в печи накидать, а из четырех часов вахты прошло всего сорок минут.

Теперь в двух печах снова пылало жаркое пламя, и наконец давление в котлах стало опять понемногу подниматься. Когда явился механик, стрелка была всего лишь на пять делений ниже красной линии. Механик ничего не сказал — только посмотрел на кочегара и вернулся в машинное отделение.

Кочегар глянул на помощника:

— А ну, марш наверх! — и указал на кучу шлака.

Лестница вела вверх по отвесной стене котельной. Пар от печей настолько накалил железные перекладины, что Эрик едва мог взяться за них кожаными рукавицами. Голова кружилась, но в теле еще оставалась какая-то сила, которая позволяла ему довольно проворно дотащиться от одного перехода к другому, пока не достиг вытяжного люка. Спустил вниз пустую бадью. Донесся свист Рутса, и Эрик принялся вертеть ворот.

По многократному счету он знал, что нужно двадцать раз согнуться и разогнуться, двадцать раз упереться ногой в железный выступ, прежде чем из вентиляционного люка покажется край железной бадьи. В сегодняшней куче будет, наверное, пятнадцать или шестнадцать бадей.

Он зацепил за крюк дужку бадьи, вывалил шлак в лоток и оттуда за борт. Снова обратно, пустую бадью вниз и опять двадцать раз сгибать и разгибать спину — от рук уже было мало пользы, они дрожали и едва удерживали ручку ворота.

...Не могут подъемник установить, пронеслось в голове, и Эрик представил, как он с его помощью за несколько минут поднял бы весь шлак.

— Какого черта тянешь, корова! — словно удар кнута с узлом, резанула снизу злобная ругань Рутса. И хотя Эрик уже отупел от напряжения, все же задвигался быстрее. Он ни о чем уже не думал, не считал, сколько раз повернул ручку. Солнце накалило покрытые копотью железные бока вытяжной трубы, снизу, из котельни, сюда поднимались пар и гарь, и Эрик держался подальше от трубы, потому что прикоснуться к ней значило ожечь руку или плечо.

Он продолжал работать механически, как заведенная пружина, которая с трудом одолевала сопротивление ручки. В голове было пусто, в ней бились лишь случайные мысли... Рукавица порвалась... Карин выходит замуж... «Среди цветов обильных я тебя нашел...» Со стенок трюма соскребают ржавчину...

— Какого черта тянешь! — закричал Рутс. Эрик быстрее не мог... «Среди цветов обильных...» — вертелось у него в голове — это было бессмысленное однотонное гудение. Поворот ручки, и снова — «среди цветов обильных...».

Поднимая четырнадцатую бадью, Эрик свалился на решетку.

КРОВНЫЕ БРАТЬЯ

...В огромной цистерне плавали трупы. Мартин зацепил багром один труп и вытащил его. Это был остроносый старик, с пулевой раной в груди.

«Отец, — сказал Мартин. — Пуля в правом легком, если бы на два сантиметра ниже, отец остался бы в живых». Потом из бассейна вышли все остальные трупы, те, кого ночью расстреляли в Тондиском лесу, и сгрудились вокруг Мартина.

«У меня в сердце, — сказал Криваск, токарь, друг отца. — Вытащи!»

Мартин взял нож и сделал первый надрез. И тут же из цистерны выплыла новая партия трупов, те, кого товарищи отца считали необходимым «убрать с дороги...».

«Мы хотели правды», — сказал отец.

...Двадцать франков! Деньги не бананы, на дереве не растут. Предложил пять — ничего. Сошлись на десяти. Только этот соломенный сарай ужасно вонял.

Дошло?

Среди цветов обильных я тебя нашел...

...на берегу морском тебя лишь я люблю...

Эрик сам, казалось, плещется в какой-то жидкости. Это не вода и не спирт, пахнет керосином, которым наполняли коптилки в кубрике. Было жарко, суставы плавились.

— Проходит, — услышал он голос Вихалемма.

— Все остужал себя. Здешние края и до него навек остужали людей.

Первой ясной мыслью, которую он воспринял, было то, что судно стоит на месте. Машина не работала. Обезьяна грызла земляные орехи. На потолке в полубаке горела мушиная электрическая лампочка. И тут Эрика затошнило. Он перевесился на локтях через край койки. Казалось, из него выходила желчь.

— Я же говорил, — произнес Рутс. — Теперь, черт побери... — Он вытер пол тряпкой и выжал ее в ведре. — Ну что, обрел разум?

Койка снова потянула Эрика к себе, навалилась страшная усталость, В груди болело, на руках и ногах выступили волдыри, на теле красные пятна. Было жарко, и казалось, что он все время куда-то проваливается.

В кубрик заявились новые люди — камбузный юнга, стюард и матрос Хагьяс. Они были пьяные. «Шелковые флаги, парус в серебре, северному парню — женка-негритянка, валлерах, о валлерах, шелковые флаги, парус...»

— А ну заткнитесь, скоты, человек при смерти! — рявкнул Рутс.

— Ти-ти, ти-ти, — со злорадством придвинулся мессбой[46]. Колени его были, казалось, ватными, и он уже плохо соображал. Рутс оттолкнул его, тот грохнулся на пол. Там ему было хорошо, и он остался лежать в углу.

— Какого черта, кто это здесь концы отдает! О, смотри, мочки у парня шевелятся. — Стюард попытался приблизиться к койке Эрика. — Скажу я тебе, хоть ты и кровный брат капитана, но комрад, настоящий комрад, стоишь за нормы Союза моряков... Двое мы с тобой, двое — и если ты теперь загнешься...

— Тупицы! Помешанные! Дадите спать или нет! — гаркнул Кээрд. — Выпьют на пять франков, а шуму на пятьсот!

— А ну катись, горлодеры! Не то завянете у меня все, как подрост.

— Кто завянет? Кто?

— ...ну, вот что я тебе скажу, Каннь, тропическая лихорадка это, смотри, чтобы тебя в больницу не свезли! Я твой друг, знаешь, единственный друг, остальные все вражины и хотят от тебя избавиться.

...Эрик все проваливался и проваливался. В кубрик вошла Лина и уселась возле койки. Ладони ее были нежные и прохладные, словно большие ольховые листья. Но потом начали становиться все жарче.

«...Почему у тебя такие горячие руки», — простонал Эрик.

Большие Линины глаза плыли над ним. «У меня всегда температура», — жалобно сказала девушка, она стала удаляться и исчезла за раскачивающимися на стене фотографиями женщин в черных чулках.

Эрик снова проснулся ночью. Густая темнота окутывала его лицо и руки. Ничего, кроме темноты, ни иллюминатора, ни койки, ни кубрика, лишь его собственное дрожащее тело. Затем слух различил дыхание товарищей,