Свой остров - Ааду Хинт

Мужики переглянулись, и в кубрике воцарилась тишина. Вихалемм потерся спиной о стену. Одна из кнопок, которой была прикреплена вырезанная из французского журнала фотография голой женщины, вылетела, и Венера в черных чулках и с закрашенными химическим карандашом интимными прелестями, заколыхалась.

У задней стены заскрипела койка, и безразлично слушавший Кээрд поднял свою кудлатую голову.

— Шпик! — сказал он и уставился из угла на товарищей, — Шпик!

Все обернулись в его сторону. Кээрд больше ничего не сказал.

— Капитан мог бы пристроить его и туда, где полегче, — возразил Общественный Деятель. — Рутс говорит, что парня уже дрисня пробрала.

— Туда, где полегче! И ты бы ходил ему тогда напевать?

Общественный Деятель сказал, что и сейчас никто не ходит напевать, но это лишь на время уменьшило напряжение, установившееся в кубрике. Этот новенький держится особняком, читает книжки, будто он из какого-нибудь высшего сословия... Граф, черт его дери!

У Бу-Бу, которая тем временем забралась на руки к Вихалемму, случилась беда. Вихалемм отшвырнул мартышку в сторону и принялся отряхивать штаны.

— Не смей, дьявол, животное больное! — крикнул Кээрд и взял мартышку к себе на койку.

— Больное! Катись за борт вместе со своей паршивой обезьяной! — Вихалемм тер штаны и принюхивался к ним. — Мать твою так, живи тут как в хлеву!

— Неужто эта капля убьет тебя, — успокаивал его Общественный Деятель. — Жизнь полубака, известное дело! Шлюхи — твои жены, обезьяны — твой скот, ящик на цепях — дом. Такое случается и в самых лучших семьях, а чего там говорить о полубаке.

Бу-Бу прижалась к своему хозяину, не потому что кого-то боялась, просто здесь ей было тепло. Всем этим людям она, по-своему, была за ребенка, объектом ласки, ей доставалась самая лучшая еда, и для нее же приберегали самую отборную брань! Тот, кому приходилось убирать за мартышкой, поносил ее почем зря, но в этих словах больше было дружелюбия, чем ненависти, и если бы у нее случалось меньше бед, может, ей тогда и не отводили бы столько внимания.

Но с Кээрдом, хозяином своим, Бу‑Бу водила большую дружбу, может, потому, что у них оказался одинаково капризный характер и что Кээрд был единственным человеком, который иногда наказывал ее. После этого он всегда, примирения ради, искал паразитов в шубке Бу‑Бу. Заботился, чтобы ошейник не сдавливал, а находясь в море, выводил на палубу и даже отпускал порезвиться.

Последнее все же случалось редко. Бу‑Бу позвякивала цепочкой и тосковала по свободе и солнцу родных Атласских гор. И сейчас была не в духе, уже две недели подряд стояла сырая и холодная погода, и новое, безволосое и бесхвостое существо, которое поселилось в кубрике, близкой дружбы с Бу‑Бу не заводило.

Тут Хагьясу пришло в голову, что не грех бы посмотреть, что же там у новичка в чемодане. По яйцам определяют и птицу.

Привычки рыться друг у друга в чемоданах не было, но не было также и того, чтобы чей-то чемодан или матросский сундучок содержал тайны, о которых бы не знали товарищи. Узкая, раскачивающаяся железная клетушка, общие беды и радости, даже возможность общей могилы сближали людей. Большинство ссор на полубаке были всегда лишь болезненным средством сближения. Долго не раздумывали. Четверть четвертого. Минут через десять, а то и раньше мог явиться новичок. Это был не какой-то истинно моряцкий рундук, а чемоданчик из искусственной кожи, замки его легко расщелкивались.

Кроме белья в нем лежало только две книжки. Хагьяс схватил «Грамматику латинского языка», в руках у Вихалемма оказался «Коммунистический манифест». Они разглядывали названия, листали страницы, читали отдельные строчки. И тут Вихалемма, долговязого триммера, у которого имелся печальный опыт общения с книгами в школе, охватил какой-то страх. Словно держал в руках взрывчатку, гранату, которая могла в любую секунду взорваться, и он отшвырнул книгу.

— Коммунист, красный! — ругнулись и другие и стали беспомощно оглядываться по сторонам. Казалось, вырвало защитный вентиль на котле и помещение заполнилось густым паром. Тут была неясность понимания первого послевоенного десятилетия, были бесцельные блуждания людей, стремление ни во что не вмешиваться, наивная боязнь всего нового и неведомого. Один не понимал другого.

Чемодан, полный манифестов и латинского...

Отрезвев от первого ошеломления, решили, что этому можно найти применение.

— К черту, товар этот надо сунуть старому под нос, вот будет смеху!

Хагьяс сказал, что пищеварение у капитана пойдет тогда в обратном направлении, и когда он представил себе это, его собственный толстый подбородок и солидная задница затряслись от злорадства.

— А ну ша, ребята! — предупредил Общественный Деятель.

Едва успели закрыть чемоданчик, как с ведром супа и чашкой картофеля ввалился новичок. Чтобы доставить сюда по заставленной грузом палубе еду, Эрику пришлось половчить, — хотя ветер и сдал немного, все же отдельные крутые волны перехлестывали через борт и судно под неуверенными еще ногами слишком сильно раскачивалось, Мужики сгрудились вокруг еды. Эрик заметил, что обычного порыва, когда все жадно набрасываются и перебраниваются, сейчас не было, но отнес это за счет рождественской субботы. Пока он бежал на ветру через палубу, пот и копоть успели застыть, и теперь тоненькая отсыревшая хлопчатобумажная рубашонка липла к телу. Эрик передернул плечами и поспешил назад, надо было поднять вверх оставшийся шлак и сдать вахту у печей.

— Что за похлебку он тут притащил, — буркнул Вихалемм, когда новичок ушел.

— Черт знает, что он за птица, но в разговоре теперь надо быть поосторожней.

Бу-Бу оставила суп и печально застонала, словно больной ребенок.

Кээрд насупился. Мужики мрачно жевали, и настроение в кубрике все больше падало. Было нехорошо от сознания, что среди них находится брат капитана, который мог донести тому каждое словечко. Разве мало приходилось участвовать в стачках и требовать повышения зарплаты, хотя наперед бывало известно, что ничего не добьются и господа будут платить еще меньше прежнего.

— Мать твою так! — заорал Кээрд и с грохотом швырнул на стол свою жестяную тарелку. Он вскочил и заметался посреди кубрика. — Я тоже человек! — кричал он и бил себя в грудь кулаком. — Я тоже человек!

Иллюминаторы кубрика окатила волна, в помещении стало почти темно, и угловатая фигура Кээрда и его взлохмаченная голова потонули в темноте.