Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

В 1954 году, к 300-летию «воссоединения» Украины с Россией, журнал опубликовал подборку стихов украинских поэтов. Рядом со стихотворением кобзаря Павло Носача «Навеки с Москвой» читатель мог прочесть стих участника Великой Отечественной войны, автора знаменитого «Киевского вальса» (1950) Андрея Малышко «Пляска», который рассказывает о спонтанном танце в поле двух сдружившихся на колхозной работе девушек – украинки и русской. Первую поэт сравнивает с топольком, вторую – с березкой.

Выходит первым тракторист —

Лишь пыль по кругу стелется.

Выводит звонко баянист

«Березку» и «Метелицу».

А трактористам все с руки.

Гремят у хлопцев каблуки.

И скрипка свой ведет смычок,

И в лад с певучей скрипкою

Защелкал чей-то каблучок.

Пошла одна, как тополек,

С другой – с березкой гибкою.

‹…›

Та с украинских, знать, полей.

– Играй, баян, повеселей!

А эта – с русских. Ну и пляс!

– Давай, баян, высокий класс!

Подружки две красуются…

И вся-то русская земля,

Вся украинская земля

Той пляскою любуются[106].

Иллюстрация плодовитого в 1950–1960-е годы автора карикатур и плакатов, художника-оформителя Виктора Добровольского к стихотворению изображает двух танцующих в обнимку девушек в русском и украинском национальных нарядах. «Пляска» Малышко вписывает образы девушек-деревьев в производственную тематику и связывает их с картиной безоблачной дружбы «братских народов».

Однако чаще женская и березовая темы соединялись в других контекстах. Например, в лирических размышлениях о собственном, индивидуальном будущем. Так, известная поэтесса Татьяна Кузовлева посвятила березе опубликованное в 1977 году в «Работнице» стихотворение, в котором рефлексирует о собственных сомнениях и надеждах:

Один только краткий, непрочный

Рывок над землею своей,

Мне жить невозможно без почвы.

А почве нельзя – без корней.

Я чувствую – локоть о локоть —

Лесов белоствольный полет

И эту мятежную легкость.

Мне так ее недостает!

Я трогаю облако взглядом,

И кажется – лишь захотеть,

И я полетела бы рядом,

А все не умею взлететь![107]

Связка «береза – женщина», помимо интимной, лиричной коннотации, содержит и другие. Прежде всего, это образ женщины-родины, эксплуатировавшийся в системе патриотических клише в Российской империи и СССР, равно как и в других странах. В 1975 году в «Работнице» поэт-фронтовик Борис Куняев в стихотворении «Песня о женщине» утверждал:

В женщинах есть что-то от пейзажа,

От степей, холмов, лесов и неба,

От реки, от озера и моря…

Значит, наши предки были правы:

Женщина и Родина – одно![108]

В стихотворении Куняева находится место сравнению женщин с деревьями: женщин Кавказа – с кипарисами, латышек – с соснами. А в русских матерях и дочерях поэт видит «белизну – от тоненьких березок». В этой смысловой паре женская составляющая легко может дополняться или заменяться образом белоствольного, «белоногого»[109] дерева с «березовой косой»[110], в результате чего не женщина, а береза оказывалась символом родины и объектом тоски по ней, равно как и метафорой испытаний и лишений военных лет.

Классический пример идентификации себя с героическим прошлым и настоящим страны – стихотворение Михаила Светлова «Россия», опубликованное в «Работнице» в 1967 году, через три года после смерти видного поэта и драматурга из поколения фронтовиков. Оно заканчивается следующим фрагментом с неожиданным концом: поэт готов слиться с есенинским пейзажем, стать его частью:

Не то чтобы в славе и блеске

Другим поколеньям сверкать,

А где-нибудь на перелеске

Рязанской березою встать![111]

В год смерти Светлова в «Работнице» было напечатаны три стихотворения Татьяны Сырыщевой под общим заголовком «Стихи о Родине». В одном из них она признается в любви к матери, которую она звала бы матерью с не меньшим чувством, даже если бы не она ее родила. В этой же логике выстроено ею довольно высокопарное объяснение в любви к Родине, одним из характерных признаков которой, наряду с просторами, реками и горами, оказывается «на березах чистый вечный снег»[112]. Единственная ботаническая примета этой Родины – березы.

На протяжении 1950–1980-х годов на страницах «Работницы» появились тексты и ноты многих песен о Родине. Среди них встречаются и тексты, полностью или частично посвященные березе. Наиболее густо песенная березовая тематика представлена в журнале на рубеже 1960–1970-х годов[113].

В начале 1980-х в стихах аспирантки Института востоковедения АН СССР, начинающей поэтессы Людмилы Букиной милая сердцу малая родина ассоциируется с заброшенными березами[114], а в стихотворении умершего десятью годами раньше бывшего военного журналиста, опытного поэта и литературного функционера Александра Прокофьева символом России становятся «белоногие пущи берез»[115]. В те же годы «Работница» опубликовала стихи молодой радиожурналистки из Куйбышева Светланы Смолич о родимом доме. Виктор Иванов для иллюстрации этого стихотворения нарисовал деревенский домик, дым из трубы которого сливается с листвой березы, как бы перерастая в нее. Рисунок отражает место березы в стихотворении Смолич. Береза называется среди прочих неотъемлемых примет родного дома во второй строфе:

Как хорошо,

Что ходики в дому

Еще идут,

И жив сверчок за печкой,

И у крыльца

Стоит береза свечкой

И нежно светит

Сердцу моему.

Последняя строфа объясняет, что для Смолич является Родиной:

Я думаю:

Пока на свете есть

Вот этот дом,

Любимый и желанный,

Не надо мне

Земли обетованной,

Здесь Родина моя,

Навеки здесь[116].

⁂

Тема Родины неразрывно связана с темой тоски по ней. На страницах журнала «Работница» проблема ностальгии была представлена с конца 1970-х годов. Поздним летом 1979 года в рубрике «Поэтические тетради» опубликованы два стихотворения уже знакомой читателю Татьяны Кузовлевой. Одно из них утверждало невозможность для русского жить без берез и сочувствовало (с нотками осуждения) беспочвенным эмигрантам:

Нет, русским нельзя без России.

Глаза бы ослепли от слез.

Как можно тоску пересилить

По белому ливню берез?

‹…›

Вы – те, кто сегодня далече, —

Какая вкруг вас пустота!

Искатели счастья, вы немы,

Лежит в одиночестве путь.

В чужое, в неблизкое небо

Легко ли под утро взглянуть?

Легко ли без Родины милой?

Не верю, что можно забыть

Просторы ее и могилы…

Мы русские,

Нам не под силу

Уйти, променять, разлюбить[117].

Во втором стихотворении поэтесса пыталась взглянуть на Россию взглядом «воображаемого Запада»[118]:

Пора возвращаться из этой страны,

Где так нестерпимо закаты нежны,

Где в воздухе южные ветры слышны —

Ну что ж, пора.

Как весело было покой тот украсть,

Лесами и полем насытиться всласть

И к белой березе, прощаясь, припасть —

Ну что ж, пора.

‹…›

Пора возвращаться, пора отвыкать

Меж веток звезду по ночам окликать,

По имени каждое дерево звать —

Ну что ж, пора[119].

Экзальтированное желание на прощание припасть к березе Кузовлева приписала, таким образом, не только русскому человеку, но и побывавшему в России иностранцу.

В постсоветской России рубежа ХХ-XXI веков ностальгические нотки по утраченной или временно покинутой Родине усилились. В 1996 году «Работница» опубликовала присланное из Стокгольма стихотворение Марии Лаврентьевой «Напиши мне о морозе». Перечень объектов ностальгии в нем – сугробы, метели, замерзшая речка, печка, огонь, сверчок. Но начинается этот ностальгический реестр с мороза и березы:

Напиши мне о морозе —

Без мороза нет тепла.

О застенчивой березе,

Что стоит белым-бела[120].

Стихотворение заканчивается эскизом пустой и холодной, несмотря на достижения западной цивилизации, жизни за границей:

Далека моя Россия

В подвенечном серебре.

Здесь идут дожди косые