Человек государев 3 - Александр Горбов

— Обожди, Миша.

Корш вдруг обернулся к железнодорожнику, который его сопровождал, и рявкнул:

— Любезный! Я, кажется, просил проводить меня до платформы. Но не до места происшествия, здесь вам нечего делать.

— Но… — пробормотал опешивший железнодорожник.

— Никаких «но»! Государева Коллегия будет проводить дознание. Вас я прошу отойти и удалить отсюда посторонних. Понадобитесь — позову.

Железнодорожник поклонился и засуетился, требуя у полиции разогнать зевак. А Корш повернулся ко мне.

— Давай сюда. — Он забрал у меня камень и шкатулку, в которой тот лежал. Увидев оторванную крышку, приподнял бровь. — Магией было запечатано?

— Так точно. Я открыл. Надо же было посмотреть, что внутри.

Корш покачал головой.

— Силён… С мясом вырвал! Я и не знал, что ты так хорошо владеешь запирающей магией.

— Брат увлекался, — выкрутился я. — И меня научил кое-чему.

— Заметно, что кое-чему, — проворчал Корш. — Впредь постарайся работать аккуратнее! Этак и покалечиться недолго. — Он неодобрительно посмотрел на зазубренный край. — О покойном известно что-то, кроме имени?

— Никак нет.

— Тело осматривал? Вещи?

— Осмотрел. Ничего примечательного, кроме вот этой вещицы.

Я показал Коршу золотую жабу.

— Однако… — Корш вынул из кармана пенсне, надел и покрутил жабу в пальцах, рассматривая со всех сторон. — Тонкая работа. Но клейма мастерской нет… Отдам специалистам. Быть может, сумеют определить ювелира. По вещам — всё?

— Всё. Больше ничего интересного.

— Упал он сам? — Корш перевёл взгляд на покойника. — Или помогли? Что свидетели говорят?

— Говорят, что сам упал. На яблоке оступился, незадолго перед этим тётка на платформе целую корзину рассыпала.

— Ясно. — Глаза Корша нехорошо сверкнули. — Вот ведь как бог шельму метит, а? Не оступился бы — уехал бы, и поминай как звали. А он — вишь! Погоди, мерзавец, дай срок. Мы до вас до всех доберёмся! — Корш с негодованием посмотрел на покойника.

— Кто это, Иван Карлович? И что это за камень?

Корш ответил не сразу. Видимо, размышлял, можно ли делиться со мной информацией. В конце концов сухо, неохотно проговорил:

— Это нефрит. Добывают его в Китае. Магическими свойствами напоминает наш малахириум, но магия нефрита слабее и грязнее. Энергоёмкость у него ниже, соединительные узлы машин от работы с нефритом быстрее изнашиваются. Если взять равные по мощности агрегаты, то один из них, на малахириуме, будет работать месяц, а другой, на нефрите, — едва ли две недели. К ввозу на территорию России нефрит запрещён. То, что ты видишь, — контрабанда. — Корш с отвращением взвесил в руке нефрит. — У этих гадов дело на поток поставлено! Этот твой так называемый Иванов — курьер. Переправляет нефрит туда, где его обрабатывают. Представляешь, сколько кубиков можно изготовить из такого кирпичика? Сколько денег загрести?

— Представляю, — пробормотал я. — Да только кому же его продают? Все государственные предприятия находятся под контролем нашей Коллегии, а у бояр своя магия. И как этот нефрит заряжают, когда опустошится?

— Ох, Миша… — Корш покачал головой. — Эта верёвочка вьётся так далеко и уводит в такое болото, что лезть туда тебе не по чину. Многие знания — многие печали… Всё, ты своё дело сделал. Ступай домой.

— Но…

— Ступай, Миша, — твёрже повторил Корш.

— Я хотел ещё нищего расспросить, он тут на платформе каждый день торчит, — ухватился за соломинку я. — Может, расскажет что-то про этого Иванова?

Корш поморщился.

— Да что он тебе расскажет? Максимум вспомнит, что твой якобы Иванов время от времени садился в московский поезд, только и всего… Нас не интересует личность этого мерзавца. Интересуют его контакты на той стороне. Там, куда он направлялся, куда вёз нефрит. А этой информации опросы свидетелей не дадут… Ты сам-то что тут делал, кстати говоря?

— Провожал товарища.

— Ясно. Ну теперь уж он, я полагаю, уехал?

— Так точно. Уехал давно.

— Ну вот и ты ступай. Константин Львович тебя заждался, поди.

И Корш повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен.

* * *

После отъезда Зубова я стал рано вставать. Ночами в квартире стояла полная тишина: никто не шуршал, не пел басом у себя до полуночи и громогласно не храпел под утро. Так что мне ничего не мешало, и я просыпался за час до того, как должен был зазвонить будильник — громыхающий хромированный монстр.

Вот и сегодня я подскочил ни свет ни заря, умылся, позавтракал и решил ехать в управление. Дома всё равно делать нечего, а так хоть займусь чем-нибудь полезным. Так что я прибыл в присутствие за час до начала рабочего дня и уселся за бумаги. И к приходу Саратовцева успел разобраться с целым ворохом документов.

— Доброе утро, Миша, — Саратовцев кинул раздражённый взгляд на стол Аркашки. — Этот опять опаздывает? Я уже устал ему нотации читать, если честно.

Захребетник, которого Аркашка страшно бесил одним фактом своего присутствия, перехватил управление и сурово сдвинул брови.

— Разреши мне его пороть, и через неделю он будет приходить на час раньше.

Саратовцев закашлялся.

— Ну ты скажешь тоже, Мишань. Я бы его и сам ремнём отходил, если честно, но ты же понимаешь, что нельзя.

— Ну или хотя бы поколачивать слегка для вразумления, — продолжал гнуть свою линию Захребетник. — Обещаю проводить экзекуции вне управления, чтобы не нарушать правила.

— Прости, но я как начальник не могу одобрить такие методы.

Дверь в кабинет со стуком распахнулась. Мы обернулись и увидели на пороге Аркашку. Мундир на нём был мятый и местами заляпанный жиром. Во всклокоченных волосах застряли жёлтые соломинки. Глаза у него были красные и какие-то мутные. И даже до меня донеслись «ароматы» сивухи и жуткого перегара. Похоже, наш молодец всю ночь что-то праздновал и явился на службу прямо из кабака.

— Ага! — Лицо Аркашки исказила злая гримаса. — Про меня небось говорите, да?

— Аркадий… — Саратовцев поморщился

— Аркадий Теодорович, между прочим! — взвизгнул он. — Хватит этой вашей фамильярности! Я требую, чтобы со мной обращались уважительно!

Мы с Саратовцевым недоумённо переглянулись, решая, что делать. Аркашка же, пошатываясь, прошёл через кабинет к своему столу. Оглядел разложенные на нём бумаги и хлопнул по ним ладонью. Обернулся к нам и насупился.

— Сидите, гадости про меня говорите.