Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

Гелиополя (Города Солнца – греч.), чтобы тот поручил своим слугам запасти семь тысяч кувшинов пива. Когда слуги приступили к обработке ячменя для изготовления пива, перед ними чудесным образом возникла насыпь неизвестного красного минерала. Ра приказал им измельчить это вещество и смешать его с пивом. Когда кувшины были наполнены, Ра распорядился доставить их на поля и вылить на землю, чтобы урожай покрылся красной жидкостью. Слуги работали всю ночь, а на рассвете, когда богиня Око вновь пролетала над землей, она увидела собственное отражение, искрящееся над кроваво-красным потоком. Она стала жадно пить, будто желая проглотить свое изображение, и, мертвецки опьянев, позабыла о том, ради чего отправилась на Землю. С того самого дня Око Ра получило имя Хатор, став богиней любви и «Повелительницей Опьянения». Человечество было спасено.

Но на этом тревоги Ра не кончились. Подобно всему живому, Ра был смертен, и к нему постепенно подкрадывалась старость. С недавних пор из стариковского отвисшего рта его стали течь слюни. Вскоре он больше не сможет справляться с восстаниями, по-прежнему угрожавшими его правлению. В такой ситуации разумно отречься от престола, прежде чем кто-то отнимет его силой. Что Ра и делает – он отрекается в пользу своего сына Шу, бога воздуха. Однако Шу нажил себе врага в лице собственного сына Геба, бога Земли, который так и не простил отцу разорванных объятий с его возлюбленной и сестрой Нут, богиней неба. Быстро свергнув Шу, Геб в свой черед передает престол своему сыну Осирису, после убийства которого власть над миром переходит к мстителю Гору. А после него династия божественных правителей пересекается с человеческой династией фараонов. Каждый новый фараон черпал у своего предшественника силу, некогда принадлежавшую богам, и брал на себя ответственность по защите мира от разрушительных сил. Задача фараона была той же самой, что и у Атума-Ра, – сохранение маат, гармонии космического порядка.

Этим усилиям фараонов помогает Ра, плывя высоко в небе в своей лодке. Теперь, когда Ра освободился от обязанностей правителя мира, он посвящает всю свою энергию борьбе с извечным соперником – Апопом, богом, родившимся вместе с Ра из первозданных вод Нун. Каждую ночь с наступлением темноты на горизонте появляется змеевидное очертание Апопа. Его разинутая пасть шириной со Вселенную готова поглотить всё сущее. И каждый день на закате происходит сражение Ра с Апопом, но с каждым рассветом разрушитель мира отступает, а Ра выходит из этой битвы победителем.

Но однажды наступит день, когда исход этой битвы между двумя богами будет иным. Ра потерпит поражение, и тогда не останется никого, кто сможет остановить Апопа. Земля, Небо и Вселенная будут поглощены яростью змея, и всё сущее вновь станет различимым, как когда-то в темных водах Нун.

15

До этого момента наше средиземноморское путешествие следовало маршрутом от одной тьмы к другой. Люди, застрявшие между космическими войнами и всемирными потопами, с презрением воспринимаемые как случайный побочный результат творения, предстают в этих мифах самыми низшими, самыми несчастными тварями во Вселенной. И если задачей таких сюжетов было утихомирить экзистенциальные страдания, то есть все основания усомниться в их действенности.

Мы начали с рассмотрения мифов творения, интерпретируя их случайный характер как конкретный пример свободной поэзии миростроительства. Из описанной жестокости братоубийственных войн вычитывается ненавязчивый урок на тему этики и действия. Но возможна ли сколько-нибудь оптимистичная интерпретация обреченности человечества, с которой как будто соглашаются все мифологии? Осознание страдания как центральной составляющей нашей человеческой участи способно, разумеется, лишь усилить ощущение потерянности в реальности. Однако есть и другая сторона. В перечисленных мифах наши страдания не связываются с нашими ошибками – ошибками невежественных или грешных существ. Помимо тех печалей, которые мы можем причинить себе сами, мифы признают ощущение глубокой, экзистенциальной муки, истоки которой неразрывно переплетены с теми существами, которые поддерживают нашу смертную жизнь. И даже если бы нам удалось перестроить собственную жизнь и собственное общество на самых справедливых и рациональных началах, ядро страдания всё равно останется сутью нашей природы.

Однако осознание этого не только бросает тень на наши перспективы, но и дает нечто драгоценное тем, кто ощущает себя не на своем месте в хаотичной Вселенной, – оно определяет центр, едва ли не сущность, нашего человеческого бытия. Страдание – очень редкий пример абсолютно познаваемого феномена. Мы можем сомневаться в реальности нашего имени, нашей идентичности, окружающих нас предметов, в том, что время и пространство суть нечто большее, чем просто условности, – но когда страдание проявляется во всём своем ужасе, его присутствие не подлежит сомнению. И если мы стремимся найти для нашей экзистенции прочное основание, нет нужды искать дальше суровых скал страдания. Человек есть существо, определяемое страданием, – именно эту идею утверждают мифы, к которым мы обратились. И мы можем добавить: человеческое общество – если оно остается верным своей судьбе – это коллектив, зависящий от страдания каждого.

Между строк этих средиземноморских сюжетов о рождении человечества можно разглядеть проект сообщества, основанного не на страхе перед другими или желании господствовать над ними, а на внутреннем экзистенциальном опыте, который одновременно ведет к сердцу каждого и отравляет его. Эта форма страдания не является проблемой, которую можно разрешить, или бременем, которое можно свалить на кого-то другого, – это страдание было создано вместе с нами из той же субстанции, что и мы сами. Его невозможно заставить исчезнуть, но можно облегчить. Подобно тяжелому грузу, который оборвет одиночную нить, но может быть удержан сетью, это неизбежное страдание можно разделить на всех. Представление о наличии чего-то вроде единого «человечества», объединяющего всех людей единой судьбы, уже само по себе выступает способом рассеять страдание отдельно взятого человека по бескрайней сети солидарности. Мы способны обратить проклятие рода человеческого в символ надежды, а из мифической тьмы своего происхождения – сделать себе знамя.

16

Жизнь начинается постепенно. Формы и цвета медленно проступают сквозь пелену перед глазами новорожденного. Люди, лица, имена одни за другим появляются в великом атласе мира.

Смерть, наоборот, врывается с внезапной ясностью. Мгновение назад это тело еще двигалось. Удар, падение, последний приступ болезни – и всё: оно больше не дышит, не двигается и не говорит. Смерть – это темная магия становления, ужасающий лик времени.

Открытие смерти является архетипом любой травмы и источником любого страха и мудрости. А для жителей Древней Месопотамии смерть также выступала ядром их великолепнейшего литературного произведения, самого первого эпоса, составленного людьми о себе подобных, – «Эпоса о Гильгамеше». Первая строка поэмы, давшая ей первое название – «Тот, кто видел бездну»[23], дает представление о космическом масштабе и эмоциональной мощи его сюжета. Основной эмоцией, движущей эпосом, являются не любовь, не одиночество, не ненависть, не зависть или