Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

Тем не менее для средиземноморского воображения этот краткий опыт монотеизма при Эхнатоне не прошел бесследно. Его частицы продолжали жить как за пределами Египта – в зарождающемся монотеизме еврейского народа (чей пророк Моисей, согласно ряду гипотез, мог быть приверженцем Атона)[31], – так и в самом Египте, где монотеизм скрылся внутри явления, напрямую связанного с Осирисом, – души.

С точки зрения египтян, душа человека состояла из нескольких частей: хет (физическое тело), кa (жизненная сила человека и его двойник), шут (тень), рен (имя), а также присутствовали другие компоненты. Дабы удовлетворить остававшийся после Эхнатона скрытый запрос на монотеизм, теологическое творчество египетских жрецов сосредоточилось на одном из этих элементов, именуемом ба. Содержание этого понятия, которое буквально переводится как «личность», близко к тому, что мы именуем сущностью. Ба – это объединяющий принцип, одновременно имманентный и трансцендентный, благодаря которому душа становится «той самой» индивидуальной душой. Ба позволяет объединить разрозненные части души в ах – ту душу, которая предстает после смерти перед высшим судом Осириса.

Совершившие возвращение к политеизму египетские жрецы в качестве конкретной метафоры божественного духа, оживляющего мир, использовали именно понятие ба. Они настаивали, что богов было множество и они постоянно находились поблизости. Но в то же время жрецы признавали, что у всех богов имеется один и тот же божественный дух, который отличает их от вещей, присутствующих в мире, и наделяет их сокровенной природой. Эта божественная сущность – имманентная миру, но скрытая от него – и есть ба мира. В душе каждого человека находится микроскопическое отражение божественного царства, а любая душа, в свою очередь, отражается в макроскопическом масштабе в потустороннем божественном царстве. Иными словами, когда Осирис судит душу мертвого, он как будто судит и саму сущность всех богов.

Столь отважный жест теологической креативности позволил египетским жрецам задействовать собственное воображение для одновременного переустройства космоса, души и повседневного опыта своего народа. Они создали систему теологических мостов между различными измерениями, соединяя «вышестоящее» с «нижестоящим» в бесконечной игре соответствий. Тем самым египетские жрецы открыли нечто, что, как мы увидим ниже, будет возникать на протяжении тысячелетий истории средиземноморского воображения.

18

Вернемся к Гильгамешу, который целыми днями бродил по пустыне[32]. Он выкапывал колодцы, чтобы утолить жажду, охотился на дичь и носил шкуры убитых животных. По ночам он отдыхал и предавался грезам. «Гильгамеш! Куда ты стремишься? Жизни, что ищешь, не найдешь ты!» – прошептал ему один из богов.

После того как бродил по свету,

Разве довольно в земле покоя?

⟨…⟩

Пусть же солнечным светом насытятся очи

⟨…⟩

Можно ль мертвому видеть сияние солнца?»[33] —

отвечал Гильгамеш и заплакал. Он отправился на край света, чтобы отыскать почтенного предка Утнапиштима, который когда-то спас род человеческий от потопа, а затем вместе со своей женой жил, избавленный от конечности существования, на острове по ту сторону Вод Смерти. Из всех людей, полагал Гильгамеш, лишь бессмертный Утнапиштим знает секрет победы над Смертью.

Он шел и шел на восток, пока не добрался до гор-близнецов Мáшу, охранявших восход солнца. Там Гильгамеш встретил людей-скорпионов, которые сторожили проход под горами, и стал упрашивать их пропустить его. Те уставились на странного человека, одетого в звериные шкуры, дивясь его безумной затее: «Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги, / Не ходил никто еще ходом горным»[34]. Люди-скорпионы убеждали его поторопиться, ведь он должен пройти весь путь еще до того, как солнце отправится в свой каждодневный маршрут, иначе он сгорит: «Иди, Гильгамеш, путем своим трудным!»[35]

После того как люди-скорпионы открыли ворота, Гильгамеш бросился в кромешную тьму, которая окутывала тропу. Он бежал час, два, три, четыре… Гильгамеш всё бежал, пока ночь не вступила в восьмой час и воздух не стали озарять первые проблески света. Конца пути он достиг за мгновение до восхода солнца. По ту сторону горы Гильгамеш остановился, чтобы перевести дух. По сторонам, сколько хватало глаз, его окружали россыпи драгоценных камней. Теперь он и правда мог утверждать, что пересек пределы мира.

Гильгамеш продолжил свой путь, хотя и не знал, куда именно надо идти, ведь солнце и звезды больше не светили у него над головой. Наконец он достиг берегов великого Моря, опоясывавшего всю сушу, кроме одной ее части. От острова, где жил Утнапиштим, Гильгамеша отделял лишь узкий пролив. На берегу моря он обнаружил корабельщика Уршанаби, который служил Утнапиштиму, с командой оживших каменных гребцов, отдыхавших после недавнего плавания. Яростно размахивая топором, Гильгамеш набросился на гребцов и разбил их вдребезги, а затем одолел и корабельщика, приказав ему переправить его через пролив:

Путь шести недель за три дня совершили,

И вступил Уршанаби в Воды смерти.

Уршанаби ему вещает, Гильгамешу:

«Отстранись, Гильгамеш, и шест возьми ты,

Воды смерти рукою не тронь, берегися»[36].

Тем временем Утнапиштим, стоя на скалах своего острова, наблюдал, как к нему приближается корабль и затем из него высаживаются два человека. Поспешив на берег, Гильгамеш склонился перед Утнапиштимом и обратился к нему с почтением, взыскуя мудрости человека, пережившего потоп и получившего бессмертную жизнь вместе со своей женой.

Однако Утнапиштим знал, что явившемуся пред ним человеку с впалыми щеками и лицом, обожженным морозом и солнцем, бессмертие не дано. Ему было известно, что, «когда боги создали человечество, смерть они отдали людям, а жизнь сохранили для себя»[37]. Но знал Утнапиштим и о том, что его гость не успокоится, пока не добудет свидетельство пределов своих сил, и сказал Гильгамешу:

Кто же ныне для тебя богов собрал бы,

Чтоб нашел ты жизнь, которую ищешь?

Вот, шесть дней и семь ночей не поспи-ка![38]

Гильгамеш сел, готовясь к долгому бдению, но в тот самый момент, когда он опустился на землю, его одолел сон. Шесть дней и семь ночей проспал он, восстанавливая силы после тяжкого странствия, и каждый день, пока он спал, жена Утнапиштима выпекала хлеб и оставляла его рядом с Гильгамешем, подобно календарной отметке. В начале седьмого дня его разбудил Утнапиштим. «Одолел меня сон на мгновенье», – стал извиняться Гильгамеш, и тогда Утнапиштим указал ему на семь хлебов, каждый с разной степенью черствости. Отчаяние пронзило Гильгамеша – даже это небольшое испытание оказалось слишком тяжелым для него, человека! Все его странствия и мучения оказались напрасны.

Глядя на плачущего