Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

В перспективе безнадежности место магии заняло искусство. Если ни душа, ни тело не способны избежать жерновов времени, то смертному существованию всё еще по силам выжить внутри образов и сюжетов, сохраняющих память о нем. Красота изображала не внешний облик человека, а ту арете, с которой он принимал унижения, причиняемые судьбой. Подчиняясь неподвластным ему космическим силам, человек мог преодолеть свой трагический удел и вознестись над страданиями мира, достигнув горизонта, уготованного богам.

Вера в связь между божественным началом и художественным совершенством оставалась ключевой особенностью средиземноморского воображения еще долгое время после гомеровских времен. В раннем Средневековье, когда арабы начали объединяться вокруг проповеди пророка Мухаммада, новая религия «покорности» – ислам (от аслама, «покоряться») – видела в литературных красотах своего откровения свидетельство собственного божественного происхождения. Сам Аллах в суре «Аль-Бакара» («Корова») призывал неверных подражать стилю письмен его Корана:

Если же вы сомневаетесь в том, что Мы ниспослали Нашему рабу, то сочините одну подобную суру и призовите своих свидетелей, помимо Аллаха, если вы говорите правду[50].

Красота искусства – как человеческого, так и божественного – действительно является силой, не сравнимой ни с какой иной. Она парит над темными водами судьбы, не ища, куда бы ей приземлиться, а шлифуя поверхность бездны прикосновением своих крыльев. Всякое художественное преображение смертной жизни снова и снова сглаживает волны, делая их более прозрачными. Ничто не меняется в космосе, ни одного события нельзя предотвратить или осуществить – и всё же с каждым художественным пассажем нечто ускользает из смертельных объятий вод. Чуть заметная тень, отблеск света, самая бесплотная сущность того, что составляет жизнь, на мгновение мелькает над поверхностью судьбы и проецирует свои формы куда-то вверх, в направлении незримого инобытия (elsewhere). Из тьмы человеческой доли искусство безнадежности создает сверкающую поверхность зеркала. Над этим зеркалом пламя наших смертных жизней отбрасывает искры, дарующие нам бессмертие.

Те, кому мечталось, что благодаря прогрессу сила уже отходит в прошлое, могут рассматривать поэму Гомера как исторический документ. Но те, кто способен видеть, что сила и сегодня, как прежде, находится в центре всей истории человечества, найдут в «Илиаде» самое лучшее, самое чистое из зеркал[51].

23

Те воззрения, которым было положено начало в Древней Месопотамии, пользовались успехом на протяжении долгого времени. Вслед за греками их также восприняли римляне, чья вера в упрямую судьбу породила сложную и при этом массово распространенную науку гадания. Ни один консул или военачальник, даже простой человек не осмелился бы действовать вопреки знакам фатума. Интерес к астрологии сохранялся на протяжении всего Средневековья, а затем и значительной части эпохи Возрождения, став одним из главных увлечений среди культурной публики. Отголоски эпохи безнадежности и по сей день звучат в трагедиях, которые по-прежнему исполняются в стенах древних театров с их превосходно выверенными пропорциями.

Однако в фаворе у истории в конечном итоге оказалась иная перспектива – надежды и свободы. Созрев в течение столетий в Египте и его окрестностях, с приходом христианства она произвела взрывной эффект на просторах Леванта и Европы. В руках христианской церкви вера в свободу человека в сочетании с надеждой на посмертное спасение стала догматом веры. Отказ от него протестантских реформаторов XVI века в пользу идеи предопределения сыграл ключевую роль в отсоединении христианства Северной Европы от более древней средиземноморской церкви.

Весть надежды предлагала диапазон различных экзистенциальных решений как для тех, кому приходилось терпеть нищету и угнетение, так и для тех, кто не был готов с легкостью смириться с собственной смертностью. Распространяемая по официальным каналам церкви, эта весть подчеркивала, что праведников после смерти ожидает блаженство вне зависимости от того, какие страдания они приняли при жизни. Смертность выступала не проклятием, а условием перехода к подлинной вечной жизни. Нет необходимости отвечать на несправедливости этого мира общественными преобразованиями, поскольку главные решения в конечном итоге будут приниматься не здесь, но в ином измерении (elsewhere).

В то же время слова надежды звучали и в речах еретических проповедников, и на сборищах мятежных смутьянов, призывавших угнетенных к восстанию против несправедливости. Поскольку надежда указывала на реальные возможности, а судьба уже не была предначертанной, основания ждать наступления загробной жизни, чтобы приступить к воплощению рая земного, отсутствовали. Утраченное Адамом и Евой в результате первородного греха люди могли восстановить собственными руками прямо здесь, в этом мире. Утопия – земля, существовавшая «нигде», – эта вечная возможность ждала лишь справедливой борьбы, чтобы стать реальностью.

Подобно тому как отсутствие надежды свидетельствовало о сладостной горечи смертности, весть надежды тоже несла двойной урок – покорности и мятежа. Выбор одной из этих двух позиций в качестве собственного экзистенциального стимула зависел от каждого отдельного человека.

Но еще важнее было то, что люди могли решать, в какой степени разделять то представление о космическом порядке, которое их общество считало «реальным». В Древней Греции и Месопотамии не все считали, что в жизни отсутствует надежда, и не все верили, что судьбу невозможно изменить. Многие внутри себя таили надежду на всеобщее спасение, но и не отказывались от борьбы за более справедливый мир. Эти люди вышли за рамки представлений о космосе своих современников и соплеменников, устремляясь в иную реальность, выстроенную вокруг иных метафизических гипотез. А в те эпохи и в тех краях, где властвовала весть надежды, многие так же верили в противоположную древнюю идею безнадежности, в то, что жизнь – это лишь вспышка в бездне, ничто под зорким оком непреклонной судьбы. Даже сегодня народную музыку и поэзию таких «христианских» земель, как Греция и Сицилия, пронизывает глубоко укоренившийся фатализм. И того пуще – в Латинской Америке, где состоялся второй расцвет средиземноморского католицизма, представление об отсутствии надежды остается важной особенностью социального воображения.

Это преодоление доминирующих в обществе представлений о мироустройстве – выход отдельно взятых людей как ради надежды и свободы, так и во имя фатализма и отсутствия надежды – является мощным ответом на катастрофы истории. Держаться за иное представление о мире, нежели то, которое обладает гегемонией в конкретную эпоху, – это подвиг воображения, сопоставимый с созданием новой космологической системы. Создатели первых мифологий также давали ответ враждебной среде и тяжкому уделу смертных существ при помощи творческого воображения, позволившего придумать новый, наполненный смыслом космос, в котором возможна радостная жизнь. Эти мифологии также ускользали от царившего вокруг хаоса, заново, из нулевой точки создавая саму возможность мира. Тот факт, что их сюжеты воспринимались большинством как «мифы», попросту сделал достоянием масс процесс, неизменно происходящий в сознании любого человека, который осмеливается вернуть себе иное представление о реальности.

Такая космогоническая изобретательность является одной из главных путеводных нитей в долгой истории