Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

Клита из зала, военачальники взяли Александра под руки и повели в приготовленную для него спальню[52]. В тусклом свете факелов они положили его на львиную шкуру, покрывавшую ложе. Царь, поднявший на дыбы весь мир, разрыдался. Когда же Александр попросил принести ему еще вина, никого уже не было рядом. Меч и кинжал у него забрали, а из-за двери раздался чей-то шепот, что его нужно караулить до утра. Александр мог бы возразить, что никто не смеет запирать царя, но силы покинули его. Тогда он протянул руку за подголовник в поисках единственного утешения, которое никогда его не подводило[53]. Предметом, извлеченным Александром, был свиток, который он развернул и, пытаясь сосредоточиться на написанных строках, стал бормотать:

Гектор, узрев, что копье бесполезно из рук излетело,

Стал и очи потупил: копья не имел он другого.

Голосом звучным на помощь он брата зовет Деифоба,

Требует нового дротика острого: нет Деифоба.

Гектор постиг то своею душою, и так говорил он:

«Горе! к смерти меня всемогущие боги призвали!

Я помышлял, что со мною мой брат, Деифоб нестрашимый;

Он же в стенах илионских: меня обольстила Паллада.

Возле меня – лишь Смерть! и уже не избыть мне ужасной![54]

Рот его оставался широко разинутым, зрение затуманилось. Александр смахивал слезы. Не обманули ли его боги, как и Гектора, подумал он, не запутали ли они его разум, чтобы он убил Клита, ибо желали его гибели? Теперь все будут сторониться его, как опасного дикого зверя. Нельзя больше терять ему бдительность. Он стал чужестранцем среди своего народа, не в силах принять ни одну из сторон в этой бесконечной войне.

Одинокий среди живых, Александр гадал, не найдется ли у него родственная душа хотя бы среди мертвых. Разве сам Гомер не напоминал его? Никто не знал, кем Гомер был в действительности – греком или троянцем: в его «Илиаде» не было ни единого намека на то, к какой из сторон принадлежал автор. Гомер не был патриотом какого-то одного народа – этот слепец мог прозревать прошлое и был поэтом войны, хотя сам никогда не участвовал в сражениях. Возможно, Гомер был лишь голосом, за которым скрывалось множество других голосов. Не сбросив свое одеяние, еще пропитанное кровью Клита, Александр смежил очи. За закрытыми веками пронеслась вереница образов, воскрешая в его памяти давно минувший день на залитом солнцем поле брани при Иссе. Это была вторая великая победа за время его похода, и Клит был рядом с ним. В захваченном лагере персов они обнаружили, что царь Дарий, спасаясь бегством, бросил свои сокровища, столь богатые, что сокровища Дельф меркли в сравнении с ними. Но самое удивительное открытие ждало их, когда они вошли в царский шатер, где в окружении македонских солдат стояли мать и жена Дария – они были потрясены, но сохраняли достоинство. Александр вошел в шатер в сопровождении своего любовника и товарища Гефестиона. Увидев этого белокурого мужчину с бычьей шеей позади его прекрасного спутника, мать Дария тут же бросилась в ноги Гефестиону, приняв его за победоносного Александра, и умоляла сохранить им жизнь. Как же они смеялись над выражением ее лица, когда она поняла, что ошиблась! «Не переживай, – сказал Александр, помогая ей подняться на ноги, – он тоже Александр»[55].

То были другие времена, когда Александр, как и утверждал Клит, был другим человеком. Но не изменилось одно: подобно имени Гомера, имя Александр принадлежало ему лишь как атрибут легенд. Всякий, кого благословили или прокляли боги, мог присвоить это имя и разделить его славу. Александр был лишь героем песней муз.

2

В начале своего похода Александр распорядился, чтобы его войско направилось к руинам Трои. Там царь и его ближайшие друзья в присутствии солдат своего войска, собравшихся у подножия холма, сбросили свои одежды и, подобно героям древности, обнаженными обежали вокруг гробницы Ахилла. В речи, с которой Александр обратился к солдатам, он прославлял их доблесть, заверяя, что они сами являются частью мифической истории, и выставляя себя тем долгожданным героем, который вернулся, чтобы отмстить за обиды, нанесенные грекам персами.

Однако вскоре этот мифологический сюжет рухнул. К тому моменту, когда Александр совершил убийство Клита в Мараканде, македонский царь едва ли походил на грека. Его двор изобиловал персидскими евнухами, азиатскими наложницами, зороастрийскими прорицателями и египетскими советниками. Солдаты Александра говорили на десятках языков, а компанию старой македонской кавалерии в его войске составляли закованные в броню слоны. Победив персидского царя, он перенял его облачение и манеру поведения. Александр требовал, чтобы его подданные, включая самых близких друзей, падали ниц перед его троном и целовали землю, будто в присутствии божества[56]. В восприятии греков и македонцев Александр превратился в перса.

Для самих персов, однако, он ничуть не перестал быть чужаком. Его имя, переиначенное на персидский манер, Секандар, сопровождалось эпитетом «гуджастак» – «проклятый». В народных сказаниях, ходивших по всей Центральной Азии, Александр изображался демоном-святотатцем, который явился из таинственного инобытия, дабы уничтожить надлежащий миропорядок.

Среди всех своих подданных, пожалуй, лишь у египтян Александр встретил нечто напоминавшее признание. Египетские жрецы, традиционно демонстрировавшие мудрость и политическую проницательность, поняли мучения своего завоевателя и поспешили удовлетворить его экзистенциальные запросы. Жрецы сообщили Александру, что далеко в Сахарской пустыне, в оазисе Сива, находится оракул, от которого он сможет получить ответ на давно терзавший его вопрос: кто же он на самом деле? Александр, конечно, ухватился за этот шанс. Он приостановил боевые действия, покинул расположение своего войска и с небольшим конным отрядом направился в пустыню. Они гарцевали по дюнам несколько дней, пока не поняли, что сбились с пути. Вокруг не виднелось ни одного колодца, запасы воды исчерпались, лошади были на последнем издыхании, и всадников стало одолевать отчаяние, что они никогда не выберутся из пустыни живыми, не говоря уже о том, чтобы добраться до легендарного оракула. Однако чудесный полет птиц, которых послали какие-то неведомые боги, вернул их на правильный путь. В Сиве оракул в небольшом каменном храме в окружении пальм, находившемся здесь с незапамятных времен, подтвердил Александру, что по своему происхождению он не был человеком. Не бог и не демон – Александр был сыном Аммона, величайшего из богов. Он не обладал бессмертием, но всё же в нем присутствовала искра божественности. Александр принадлежал к тому же типу живых существ, что и Геракл: его судьба заключала и славу сверхчеловека, и одиночество дикого зверя. Ему на роду было написано оставаться чужаком в любой земле, но в особенности – среди собственного народа