Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

3

Для нашей истории Александр Великий – нетипичный герой. Отправляясь в путешествие по средиземноморскому воображению, мы планировали выискивать не грандиозные исторические фигуры, а те зачастую остававшиеся в тени легионы мыслителей и мечтателей, которые превращали собственное стороннее положение в возможность переосмыслить ткань реальности. Иными словами, если Александру и суждено быть нашим проводником сквозь эпоху эллинизма, то не благодаря своему «величию», а вопреки ему.

Тот Александр, вместе с которым мы отправимся в путь, совсем не похож на Александра, которого можно обнаружить в учебниках истории, – это не великий завоеватель и безжалостный убийца, а архетипический «чужестранец». Куда бы Александр ни направился, он везде выделялся на фоне своего окружения. Несмотря на воспитание в греческой культурной традиции, из-за его македонского происхождения и увлечения церемониалом персидской царской власти греки воспринимали его как «варвара». А для других народов, которые он покорил, он был чужеземным захватчиком. Александр был слишком молод, чтобы его воспринимали опытным полководцем, но в то же время слишком успешен, чтобы сбрасывать его со счетов как безрассудного юнца. Эмоциональная эксцентричность Александра препятствовала стабилизации и упрочению его власти, однако никто не мог противостоять силе его решений.

Если бы Александр жил в XIX веке, в эпоху романтизма, то такое сочетание противоположностей считалось бы признаком его «гениальности» – пусть гений и ходит по земле неуклюже, но это лишь потому, что он спотыкается о свои крылья, огромные, как у альбатроса[58]. Однако Александр родился в зените эпохи Античности, и современники воспринимали его неспособность соответствовать заранее установленным категориям как признак сверхчеловеческой природы.

Мы последуем именно за таким Александром – не реальным человеком, а мифической фигурой, запечатленной в воображении людей, затронутых его походом. В мифической сфере человеческие преступления и мучения не подлежат осуждению или жалости – скорее, из них складывается откровение темной и сложной реальности. Мифический Александр выступал в роли примера и назидания: он был «монстром», который показывал (лат. monstrare) экзистенциальный потенциал того, что значит быть чужеземцем в этом мире, и в то же время предупреждал (лат. monere, еще одна возможная этимология слова «монстр») о том, какой ценой это дается.

Для тех, кто на протяжении столетий продолжал заново переосмыслять его историю, фигура Александра всё больше отдалялась от конкретного человека, который вел войны по всей Европе, Африке и Азии. Он воплощал в себе хитрость и харизму трикстера, стремящегося исследовать мир, к которому он не принадлежит. Радикальная инаковость Александра окутывала его действия флёром меланхолии, но в то же время придавала его фигуре легкость эльфа, всегда готового появиться во сне каждого, кто пожелает его призвать. Александр мог выступать образцом как для монарха, стремящегося к обновлению своей державы, так и для подданного, желающего из нее ускользнуть. Истории об Александре могли выступать как развлечением, так и эзотерическим учением о пределах мира и о путях, ведущих за эти пределы. Мифический Александр особенно приходился по нраву тем, кто с подозрением смотрел на узы социума: для таких людей Александр выступал в качестве максимально эластичной маски.

4

Когда Александр в 334 году до н. э. предпринял свое вторжение в Персидскую империю, это была самая большая держава на планете. Протянувшаяся от сегодняшнего Казахстана до Болгарии и от Индии до Ливии, она обладала мощной сетью дорог, которая соединяла множество наций, культур, языков и религий. Жители Персидской державы называли ее просто Хшасса – собственно «Империя». Спустя два столетия после ее основания Киром Великим династия Ахеменидов управляла империей, придерживаясь мудрой политики автономии регионов, сосуществования разных народов и религиозной терпимости. Пока подданные признавали власть царя, платили налоги и несли военную службу, Ахемениды без возражений позволяли им жить по собственным обычаям. Персидская империя выступала одновременно и территорией обмена без границ, и мозаикой народов, сохранявших собственные особые идентичности.

Оскорбить верования одного из сообществ империи Ахемениды отважились лишь однажды, когда по приказу царя Камбиза II персидские солдаты осквернили египетские храмы, взяли под стражу их жрецов и зарезали священного быка Аписа[59]. Однако даже тогда персы не руководствовались религиозной или этнической нетерпимостью. Египетское жречество и прежде выступало питательной средой для ряда восстаний, и своими жестокими мерами Камбиз II собирался продемонстрировать жрецам, что их почти сакральный статус не освобождает их от повиновения – обязанности всех подданных перед императором. Как и у любой формы свободы, у той, которую предлагали персы, была своя цена.

Конец этому миру положило наступление армии Александра. Всего за несколько лет народы Персидской империи стали свидетелями краха ее политических, экономических и социальных структур. Мифическая аура, окружавшая Александра, и кажущаяся непобедимость его войска придавали падению старого порядка ощущение неизбежности. Казалось, что историю направляет по новому пути не Александр, а сама Судьба.

С окончанием старого мира всё стало казаться возможным. Различные этнические группы могли восставать против нового правления, требуя автономии. Александр мог воздвигать жесткие границы между греческими завоевателями и их новыми подданными. Либо же совершенно не обращать внимания на проблему управления завоеванными территориями, вместо этого сосредоточившись на своей мечте – добраться до последних пределов мира, оставляя за собой славный след из руин. И кто бы мог утверждать, что ему это не удастся?

Обитатели прежней Персидской империи оказались на грани катастрофы – призраки гражданской войны подступали всё ближе.

5

Если бы всё зависело только от Александра, то его поход не остановился бы, пока не достигнуты берега великого Океана, который, как считали греки, опоясывал всю сушу. Непобедимый для своих врагов, Александр не мог подозревать, что в конечном итоге единственной армией, от которой он потерпит поражение, окажется его собственная. Когда воинство Александра добралось до индийской реки Гифасис[60], солдаты, истощенные месяцами муссонных дождей и массово погибавшие от эпидемий, собрались с храбростью и подняли мятеж. Александр не мог поверить, что у его людей больше нет желания творить свой миф рядом с его собственным. Он угрожал солдатам, умолял их, плакал и в досаде заперся в своем шатре. Солдаты ждали снаружи несколько дней, пока Александр наконец не подчинился их воле. Великая авантюра была завершена[61].

В самой дальней точке, куда они добрались, Александр приказал воздвигнуть колонну с надписью и двенадцать алтарей во славу олимпийских богов. Кроме того, он повелел своим инженерам построить здесь громадный лагерь с монументальными казармами и поставить в них кровати, превышающие человеческий рост, чтобы потомки знали: люди, которые здесь побывали, имели титанический облик[62]. Когда всё было исполнено, а на алтарях еще дымилась сгоревшая жертвенная плоть, Александр угрюмо скомандовал возвращаться в Персию. Половина его войска должна была отправиться назад морем во главе с адмиралом Неархом, получив дополнительную задачу