Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

Сюжет начинается в городе Уруке, расположенном на восточном берегу Евфрата. Юный царь Гильгамеш – «буйный муж, чья глава, как у тура, подъята»[24] – правил Уруком без всякого уважения к подданным: как только он не эксплуатировал, не оскорблял и не издевался над ними! Возмущенные поведением Гильгамеша боги решили показать ему пределы его власти. Сотворив мальчика по имени Энкиду, боги поселили его в лесной чаще, где он рос среди диких животных – сильный, честный и не знавший людских обычаев. Когда Энкиду возмужал, для его укрощения в лес была отправлена блудница Шамхат. Ее красота очаровала Энкиду. Когда он приблизился к Шамхат, она «не смущалась, приняла его дыханье… / Ласки его ей были приятны. / Шесть дней миновало, семь ночей миновало – Неустанно Энкиду познавал блудницу»[25]. К моменту их расставания Энкиду решительно переменился: дикие животные больше не признавали в нем своего. Он утратил животную скорость, «ослабели мышцы /…ему, как прежде, не бегать! Но стал он умней, разуменьем глубже»[26]. Вдохновленный встречей с Шамхат, Энкиду покинул лес и направился в Урук с готовностью занять свое место среди соплеменников-людей. Приближаясь к городу, Энкиду слушал истории о тиранических методах правления Гильгамеша и его насилии над подданными. И когда он входил во врата Урука, его сердце было преисполнено негодования – Энкиду страстно желал наказать царя. Он бродил по улицам города, пока не обнаружил Гильгамеша, который направлялся в дом, где готовились к свадьбе, чтобы воспользоваться своим правом первой ночи с новобрачной. Энкиду стал в дверях дома невесты, отказавшись отойти в сторону. Когда юноши вступили в схватку, «косяк сокрушился, стена содрогнулась»[27]. Их силы оказались равны, и схватка продолжалась, пока соперники не утолили свою жажду битвы. Ни один, ни второй никогда не встречали ровню себе. Противники уставились друг на друга в изумлении, и Гильгамеш вспомнил, что за несколько дней до этого ему приснился камень, падающий с неба. Когда он попросил свою мать истолковать этот сон, та ответила ему, что «это сильный товарищ, спаситель друга»[28]. Так вот кто стоял сейчас перед ним – друг!

Гильгамеш и Энкиду привязались друг к другу, будто двое влюбленных. Неразлучные, они наслаждались прелестью юности и замышляли великие подвиги. Отправившись в далекий кедровый лес, они сокрушили его жуткого стража – огромное чудище Хумбабу – и вдвоем сразились с Небесным Быком, которого направила против них богиня Иштар. Их единая сила казалась безграничной, а будущее сулило бесконечные приключения.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды Энкиду не заболел. Позабыв всё на свете, Гильгамеш заботился о нем, пытаясь утешить. В лихорадочном бреду Энкиду явился суд богов, выносивших ему приговор. Он знал, что конец его близок. В последних словах, обращенных к Гильгамешу, Энкиду посетовал, что ему не уготована почетная смерть в сражении. Гильгамеш заключил друга в объятия, но умирал тот в одиночестве, ведь никто, даже сам Гильгамеш, не мог помочь ему в отчаянной борьбе за жизнь:

Внимайте же вы, мужи, внимайте,

Внимайте, старейшины огражденного Урука!

Я об Энкиду, моем друге, плачу,

Словно плакальщица, горько рыдаю![29]

Так Гильгамеш впервые осознал весь ужас того, чтó значит быть смертным. Он тоже умрет, как умер его друг. Столкнувшись со смертью, он тоже останется один. В чем прок от его силы, могущества и богатства, если невидимая рука способна отнять у него всё? Подобно индийскому принцу Сиддхартхе Гаутаме, жившему спустя много столетий, Гильгамеш покинул свой дворец, сбросил царственные одежды и стал бродить по свету в поисках снадобья от собственной смертности.

17

Пока сломленный горем Гильгамеш скитался по земле, глубоко под ним, во тьме Нижнего мира, египетский бог Осирис восседал на троне мертвых. Горести жизни его больше не беспокоили. Живые являлись к Осирису в обличье, сведенном к самой их сути – запечатленной в душах. Осирис судил умерших с состраданием, ибо сам прошел сквозь врата смерти. Его верный помощник Анубис, чей суровый облик черного шакала скрывал добрую сущность, помещал сердца умерших на чашу весов, положив на другую перо. Сердца одних людей оказывались тяжелее пера и увлекали их обладателей в глубины ужаса и боли, где им предстояло познать адские муки. Другие же с легкостью птицы взлетали в страну изобилия. Однако на пути в загробную жизнь их поджидали иные опасности. Риск упасть и сбиться с дороги присутствовал на каждом шагу. Но тем, кому удастся завершить путешествие, тростниковые Поля Иалу предвещали едва ли не вечное наслаждение.

С точки зрения египтян, ни одна вещь не обладала вечной стабильностью – даже загробная жизнь. Чем старше становился бог Ра, тем более неопределенным оказывался исход его ночных сражений со змеем Апопом – так само время приближалось к собственному уничтожению. Как только Апопу удастся сомкнуть свою пасть над космосом, всё снова растворится в темных водах Нун и души мертвых тоже превратятся в жидкую субстанцию – зло обретет собственный покой, а отведенное добру время счастья завершится. Всё вернется к нулю, после чего возникнет новое начало.

Рождение, смерть, возрождение – а затем опять смерть и еще одно рождение. Время было цикличным в своем движении и вечным в своем возвращении.

На протяжении столетий интерес египтян к вечности как одной из составляющих времени становился всё глубже. Последствия этого интереса добирались и до царства Осириса в Нижнем мире. Как только эпоху богов сменило развертывание истории, желания и действия людей, прежде не имевшие значения, стали воздействовать на весь космический порядок. Одна из самых глубоких таких трансформаций состоялась в городе Амарне на восточном берегу Нила в XIV веке до н. э., когда суверенная власть, учрежденная Гором, оказалась в руках фараона Эхнатона. Подобно любому представителю правящих египетских династий, Эхнатон получил воспитание в духе культа египетского пантеона с его множеством божеств. Однако Эхнатон оказался более чувствителен, чем все остальные фараоны, к тончайшим философским вибрациям теологии. В сонмище египетских божеств он усмотрел не более чем дымовую завесу, скрывавшую вышестоящую и единую божественную сущность. За всеми манифестациями божественного, полагал Эхнатон, стоит один-единственный – верховный принцип. Фараон назвал его именем «Атон» и сам стал именоваться «полезным для Атона»[30] – Эхнатоном.

Подобные радикальные нововведения редко находят одобрение у бюрократии. В годы правления Эхнатона египетские жрецы занимали молчаливо-выжидательную позицию, но после смерти фараона стали громко и незамедлительно убеждать его сына-подростка Тутанхамона упразднить религиозные реформы отца. Богу Атону было отказано в статусе объединяющего космос принципа, и исходный египетский пантеон был восстановлен. Упоминания