Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

Персидские вторжения, колонизация, рост торговли, а значит, и путешествий, – все это заставило осознать факт существования различных культур. В результате различение между тем, что имеет силу в Египте, но не в Персии, или в Афинах, но не в Мегаре, с одной стороны, и тем, что является универсальным как часть порядка вещей, с другой стороны, – становится исключительно важным. Вопрос, задаваемый любому моральному правилу или общественной практике, таков: относится ли оно к по сути локальной сфере νόµος (закона, обычая) или к по сути универсальной сфере φύσις (природы)? С этим, разумеется, связан и вопрос: вправе ли я выбирать, какие правила сделать своими или какие ограничения соблюдать (ведь я же могу выбрать, в каком городе мне жить, а значит, и каков будет νόµος, по которому я живу)? Или природа вселенной ставит пределы моему законному выбору? Для ответа на эти вопросы в V веке до н. э. появился новый класс учителей и новый класс учеников. Книги по моральной философии обычно сосредотачивались на учителях, софистах, которых мы видим главным образом недоброжелательными глазами Платона. Но предложение софистов невозможно понять в отрыве от спроса, который они удовлетворяли. Итак, давайте попытаемся определить этот спрос еще более точно.

Мы видели, как слово ἀγαθός стало неустойчивым в своих привязках, а с ним и родственные ему слова, особенно ἀρετή. «Добродетель» – это то, чем обладает и что проявляет благой муж. Это его мастерство. Но что есть добродетель и что составляет благого мужа – эти вопросы стали предметом споров, в которых гомеровское понятие ἀγαθός оказалось разделено между соперничающими наследниками. С одной стороны, есть благой муж, понимаемый как благой гражданин. Ценности консервативного афинянина, которого изображает Аристофан, – это верность городу и в особенности старым формам общественного порядка. В этом, безусловно, присутствует элемент гомеровского ἀγαθός. Но в равной степени личные ценности гомеровского вождя – ценности мужественного, хитроумного и агрессивного царя – теперь, если их проявляет отдельный человек в городе-государстве, становятся антисоциальными. Самовозвеличивание, использование государства как объекта для хищнического присвоения – это все, что оставалось человеку, который в V веке хотел походить на гомеровского героя. Общественный порядок, в котором его качества были сущностной частью стабильного общества, уступил место такому, в котором те же самые качества неизбежно оказываются подрывными. Итак, отношение ἀγαθός к социальным ценностям и особенно к справедливости становится ключевым вопросом. Но из всех понятий δικαιοσύνη (которое, хотя и очень неточно переводится как «справедливость», столь же неточно переводится и любым другим словом, ибо имеет свой особый оттенок и сочетает идею внешней честности [fairness in externals] с идеей личной порядочности [personal integrity] так, как этого не удается сделать ни одному английскому слову), по-видимому, более всего ставится под сомнение открытием соперничающих общественных порядков. Разные города следуют разным обычаям и законам. Различается ли справедливость от города к городу и должна ли она различаться? Имеет ли справедливость силу только внутри данного сообщества между гражданами? Или она должна иметь силу и между городами? Афиняне осуждают Алкивиада за то, что он не соблюдал ограничений δικαιοσύνη в своем поведении внутри афинского государства. Но их собственные послы в своем отношении к другим государствам ведут себя в точности как Алкивиад. То есть они приравнивают морально дозволенное к тому, что они в силах сделать. Их послы говорят представителю Мелоса, острова, желавшего остаться нейтральным в Пелопоннесской войне: «относительно богов мы это предполагаем, относительно людей знаем наверное, что повсюду, где люди имеют силу, они властвуют по непререкаемому велению природы. Не мы установили этот закон, не мы первые применили как он его; мы получили его готовым и сохраним на будущее время, так как он будет существовать вечно. Согласно с ним мы и поступаем, в той уверенности, что и вы, и другие, достигнув силы, одинаковой с нашей, будете действовать точно так же».[37]

Таким образом, переопределение оценочных предикатов создает проблему для тех, кто желает ими пользоваться, даже для формулирования собственных намерений. Термины ἀγαθός и ἀρετή стали поистине проблематичными, как и их отношение к καλός – предикату, характеризующему то, что пользуется доброй славой, – и как их отношение к δικαιοσύνη. Моральный и политический консерватор все еще полагает, что может придать словам устойчивое значение. Он использует тексты и афоризмы из Гомера или Симонида, чтобы обеспечить себя определениями. Но в целом сдвиги в значениях слов становятся пугающе легкими и частыми. Нередко невозможно различить два отдельных явления: моральную неопределенность и неопределенность в значении оценочных слов. В моменты величайшего смятения в Греции V века эти две неопределенности становятся одним целым. Фукидид зафиксировал эту порчу языка, описывая революцию на Корфу: «Извращено было общепринятое значение слов в применении их к поступкам. Безрассудная отвага считалась храбростью и готовностью к самопожертвованию за друзей, предусмотрительная нерешительность – трусостью под благовидным предлогом, рассудительность – прикрытием малодушия, вдумчивое отношение к каждому делу – неспособностью к какой-либо деятельности».[38]

Как идея Айера о различии между моральной философией и моральным суждением или практикой применима в этой ситуации? Можем ли мы различить две отдельные деятельности: «деятельность моралиста, который ставит своей целью разработать моральный кодекс или поощрять его соблюдение, и деятельность морального философа, чья забота состоит в первую очередь не в том, чтобы выносить моральные суждения, а в том, чтобы анализировать их природу»?[39] Следует сразу же признать правоту Айера в том, что в моральной философии есть вопросы, которые являются чисто философскими, и другие, которые от философии совершенно независимы. Во многих случаях важно подчеркнуть, что приверженность определенному философскому анализу моральных суждений не влечет за собой обязательства выносить какой-то конкретный, заранее определенный набор моральных суждений. В современном контексте два философа-утилитариста могут соглашаться в своем анализе выражения «неправильное» (wrong) и без тени непоследовательности расходиться во мнениях о том, все ли войны неправильны или же только некоторые. В равной степени два пацифиста могут соглашаться по этому последнему вопросу, но один из них может быть философским интуитивистом, а другой – эмотивистом. Когда Айер утверждает, что философские теории моральных понятий и суждений нейтральны в отношении поведения, очевидно, что он имеет в виду именно такого рода случаи. Но момент, с которого начинается греческая моральная философия, наводит на мысль, что существуют случаи совершенно иного рода.

В случае, о котором говорит Айер, моральный словарь принимается как данность и как нечто определенное. Тогда возникают две проблемы: «Как мне им пользоваться?» (мораль) и «Как