Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

Человек, живущий в определенном государстве и следующий его принятым нормам, – создание обычая; человек же, который одинаково свободно чувствует себя в любом государстве или ни в одном, руководствуясь своими личными целями, – создание природы. Внутри каждого человека обычая скрывается природный человек. Это учение полностью основано на разрыве между позицией отдельного индивида и позицией социально установленных правил, которые он волен принять или отвергнуть. Когда к этому добавляется отождествление морального с общепринятым, отождествление доморального и внеморального индивида с природным человеком становится завершенным. У естественного человека нет собственных моральных стандартов. Поэтому он свободен от любых ограничений, налагаемых другими. Все люди по природе либо волки, либо овцы; они либо хищники, либо жертвы.

Этому природному, естественному человеку, каким его придумали софисты, предстоит долгая история в европейской этике. Детали его психологии будут варьироваться от автора к автору, но он почти всегда – хотя и не всегда – будет агрессивным и похотливым. Мораль в таком случае можно объяснить как вынужденный компромисс: с одной стороны, человек хочет нападать на других, а с другой – боится, что нападут на него, и это плохо кончится. Взаимный личный интерес побуждает людей объединяться для установления сдерживающих правил, запрещающих агрессию и похоть, и могущественных институтов для наложения санкций на нарушителей. Одни из этих правил составляют мораль, другие – закон. В том, как рассказывается эта интеллектуальная сказка, возможны значительные вариации, но ее центральные темы, как и во всех хороших сказках, удивительно постоянны. И прежде всего, в сердцевине этой истории остается идея, что общественная жизнь – возможно, хронологически и безусловно логически – вторична по отношению к форме неограниченной, внесоциальной человеческой жизни, в которой то, что делают люди, есть дело их индивидуальной естественной психологии. Но имеет ли вообще смысл это понятие природного, досоциального человека?

На этом раннем этапе рассуждения стоит сделать одно фактическое и одно концептуальное замечание по поводу этой конкретной греческой версии учения о природном человеке. Фактический тезис состоит в том, что персонаж, который предстает под маской человека, лишенного общественных условностей (например, в том виде, как его описывает Фрасимах у Платона), – вовсе не дитя природы. В действительности он и не лишен общественных условностей. Он лишен какой-либо подлинной приверженности обычаям города-государства V века. То, что он выражает, – это не природа, а социальные установки гомеровского героя. Он – человек, перенесенный из социального порядка, где его поведение и поступки являются приемлемыми ходами в «социальной игре» и вызывают ожидаемую реакцию, в совершенно иной общественный порядок, где он может выглядеть лишь агрессивным чужаком. Но это не означает, что он – социальная невозможность. «Поскреби Фрасимаха, – пишет Адкинс, – и обнаружишь Агамемнона». Добавим от себя: придай ему больше внешнего лоска, и получишь Алкивиада.

Таким образом, фактический тезис состоит в том, что так называемый природный человек – это всего лишь человек из другой, более ранней культуры. Концептуальный же тезис в том, что это не случайно. Ведь характер природного, досоциального человека описывается через определенные черты, которыми он обладает: эгоизм, агрессивность и тому подобное. Но эти черты, а вернее, слова, которые их называют и характеризуют, делая их социально опознаваемыми, принадлежат к словарю, который предполагает наличие устоявшейся сети социальных и моральных отношений. Такие слова, как «эгоистичный», «бескорыстный», «агрессивный», «кроткий» и им подобные, определяются через устоявшиеся нормы поведения и ожидания. Там, где нет нормальных стандартов, невозможно ни не соответствовать им, ни делать больше или меньше ожидаемого, ни создавать и использовать слова для описания черт тех, кто так себя ведет. Таким образом, описание так называемого природного человека составлено из словаря, заимствованного у социальной жизни; то, что заявлялось как досоциальное, оказывается, предполагает существование некоего общественного порядка. Следовательно, понятие природного человека страдает от фатальной внутренней несогласованности.

Софисты и вся последующая традиция не смогли провести различие между понятием человека, который находится вовне и способен ставить под сомнение обычаи одного конкретного общества, и понятием человека, который стоит вне общественной жизни как таковой. И эта ошибка проистекала из их попытки задействовать различение между природным и конвенциональным в тех вопросах, где оно по определению было неприменимо. Что следует из этой ошибки? Природный человек, изображенный в обличье Фрасимаха, обладает двумя основными чертами. Его психология проста: он стремится получить желаемое, а круг его желаний узко очерчен. Власть и удовольствие – его единственные интересы. Но чтобы получить свое, этот волк должен носить овечью шкуру общепринятых моральных ценностей. Его маскарад может быть успешным, только если поставить моральный словарь на службу своим личным целям. Он должен говорить в судах и на собраниях то, что люди хотят услышать, чтобы они вручили ему власть. Таким образом, ἀρετή такого человека состоит в том, чтобы овладеть ремеслом, τέχνη, формирования людей с помощью риторики. Он должен завладеть их слухом, прежде чем схватить их за горло. Именно этому учению Сократ и стремится предложить альтернативу.

Сократ столкнулся как с моральными консерваторами, использовавшими несогласованный моральный словарь так, будто они были уверены в значении употребляемых ими слов, так и с софистами, чьи новшества он находил в равной степени подозрительными. Поэтому неудивительно, что его образ так сильно разнится от автора к автору. Говорили, что в сочинениях Ксенофонта он выглядит всего лишь доктором Джонсоном V века; у Аристофана он может показаться особенно несносным софистом; у Платона он – много кто, но прежде всего, рупор самого Платона. Таким образом, ясно, что задача воссоздания облика исторического Сократа изначально спорна. Но можно, вероятно, не решить, а обойти эту проблему, попытавшись написать сводный портрет с двух палитр. Первая – это свидетельство Аристотеля о Сократе в «Метафизике»,[41] где Аристотель, в отличие от Платона, Ксенофонта или Аристофана, по-видимому, не преследовал личных интересов. Вторая – это ряд диалогов Платона, которые принято считать хронологически ранними и в которых собственные метафизические учения Платона о душе и о формах еще не разработаны. Ибо от Аристотеля мы узнаем, что Сократ «не считал отделенными от вещей ни общее, ни определения», как это делает Платон в диалогах среднего периода. Аристотель приписывает Сократу то, что он называет общими определениями и индуктивными рассуждениями, и он делает два замечания о намерениях Сократа, которые представляют особый интерес в свете образа, созданного Платоном. Он говорит, что «Сократ исследовал нравственные добродетели и первый пытался давать их общие определения»; несколькими строками далее Аристотель замечает, что для Сократа было естественно искать суть вещей,