Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

и «почетный», а αἰσχρός – и «безобразный», и «постыдный») – а именно применительно к звукам и цветам, к образу жизни и наукам. Из этих примеров он делает вывод, что мы вправе называть нечто καλός, если оно полезно или приятно, или и то и другое, в глазах беспристрастного наблюдателя. Таким образом, если Пол соглашается, что терпеть незаслуженную несправедливость более почетно, то это должно быть потому, что это приятнее и полезнее. Но для Пола именно это и определяет содержание того, «чего хочет человек», так что он больше не может последовательно не соглашаться с мнением Сократа.

Здесь затрагивается еще один очень простой концептуальный момент, который Платон не выводит на поверхность явным образом. Любой, кто пытается объяснить «благо» как «то, что Х считает благом», оказывается вовлечен в порочный регресс – порочный потому, что он одновременно и бессодержателен, и бесконечен. Ведь чтобы понять это разъяснение, мы уже должны понимать «благо» каким-то иным образом; в противном случае нам придется записывать наше определение как: «то, что Х считает „тем, что Х считает „тем, что Х считает…“». И попытка определить моральные термины, ссылаясь на то, как их определяют люди в целом, точно так же предполагает, что, дабы не попасть в такой регресс, необходимо уже понимать те моральные понятия, которыми это большинство пользуется. Это и загоняет Пола в ловушку.

Следующий собеседник, Калликл, не готов попасться в ловушку. Он понимает, что тем, что подвело и Пола, и Горгия, было их недостаточно последовательное переопределение моральных терминов. Для Калликла высшее благо – это власть удовлетворять все свои желания. Позиция Калликла в действительности сложна. Он с презрением относится к жизни, посвященной теоретизированию, и потому с презрением относится к Сократу. Он оказывается вовлечен сразу в два спора с Сократом. Первый касается понятия желания. Сократ доказывает, что человек с безграничными желаниями подобен дырявому решету, которое никогда не наполнить и никогда не удовлетворить; следовательно, иметь огромные и неистовые желания – значит гарантированно не получить желаемого. Если наши желания не ограниченны, они неудовлетворимы. Калликл отказывается это принять. Все, что нам нужно сделать на данном этапе, – это подчеркнуть, что понятия желания и удовлетворения ставят проблемы, которые анализ Калликла упускает из виду.

Во-вторых, когда Калликл ранее в беседе провозгласил право сильного править, он, очевидно, намеревался этим прославить деспота. Сократ, однако, указывает, что народ в очевидном смысле сильнее тирана и, следовательно, согласно взглядам Калликла, должен править. Поэтому Калликл вынужден переопределить понятие «сильнейшего» как «более разумного». И это сразу же ставит перед ним проблему того, в чем заключается ум правителя. Прежде чем Сократ сможет сравнить свой ответ на этот вопрос с ответом Калликла, он проясняет некоторые ключевые философские различия между ними. Первый тезис Сократа состоит в том, что пара понятий «хорошее»/«плохое» отличается от пары «удовольствие»/«страдание» тем, что первые являются взаимоисключающими, а вторые – нет. Если я утверждаю, что нечто в каком-то отношении является благом, то из этого следует, что я обязан придерживаться взгляда, что то же самое не является злом в том же самом отношении; но, согласно Сократу, если я утверждаю, что нечто в каком-то отношении приятно, из этого не следует, что оно в том же самом отношении не является болезненным или неприятным. Этот неудачный аргумент опирается на совершенно сбивающий с толку пример. Если я получаю удовольствие от еды, потому что еще не насытился, то мой дискомфорт от того, что я еще не насытился, и мое удовольствие сосуществуют. Так, я испытываю удовольствие и страдание одновременно. Но, разумеется, у удовольствия и страдания здесь разные источники.

Противоположный тезис, который выдвигает Сократ, состоит в том, что «благо» и «зло» не могут быть синонимичны «удовольствию» и «страданию», так как мы используем «благо» и «зло» при оценке удовольствий и страданий. Калликл считает хорошим человеком того, кто разумен и мужествен. Но трус, избежав опасности, может испытать большее облегчение, чем мужественный человек, и, следовательно, большее удовольствие. Поэтому Калликла убеждают признать различие между видами удовольствия, а это именно то, что нужно платоновскому Сократу. Затем Сократ развивает свой собственный взгляд и вносит тем самым непреходящий вклад в моральную философию. Идеал Калликла – это благо, состоящее в безграничном следовании своим желаниям. Сократ уже говорил, что безграничное желание – это желание неудовлетворимое; теперь же он утверждает, что понятие блага неразрывно связано с понятием воздержанности. И все, что может считаться «образом жизни», неизбежно будет иметь некий порядок или форму, по которым мы можем отличать его от других образов жизни. Следовательно, чтобы определить какое-либо благо, нужно сначала описать правила такого поведения, которое само по себе является этим благом или позволяет его достичь.

Ближе к концу «Горгия» есть еще два важных момента. Один – когда Сократ резко критикует плеяду афинских государственных деятелей от Мильтиада до Перикла, чья экспансионистская политика научила афинян иметь желания, не показав им связи между благами, которых они могли желать, и тем основанным на правилах порядком, лишь в рамках которого блага и могут быть обретены. Второй – это обсуждение религиозного мифа о суде и наказании в загробной жизни; этим мифом Платон символизирует, какова ставка при выборе между различными фундаментальными моральными позициями. И политическая, и религиозная установки, показанные здесь, являются постоянными чертами мысли Платона, которые трактуются совершенно неверно, если рассматривать их в отрыве от его морального анализа. Но чтобы понять, почему это так, нам пришлось бы рассмотреть политический и метафизический фон диалогов более подробно, и прежде чем это сделать, возможно, стоит в сжатой форме повторить ряд выводов, к которым нас подталкивает анализ аргументов в «Горгии».

Первый из этих выводов состоит в том, что совет «Делай, что хочешь» неизбежно бесполезен, за исключением строго ограниченного контекста. Когда Сократ говорит, что неутолимое желание – это неудовлетворимое желание, дело не просто в том, что всегда найдется что-то еще, чего можно пожелать. Дело, скорее, в том, что желание удовлетворимо, лишь если у него есть конкретный предмет. Когда мы говорим людям: «Делай, что хочешь», – это имеет смысл в ситуации, где есть ряд четких альтернатив, и мы не хотим, чтобы наши предпочтения повлияли на выбор человека. Но сказать тому, кто задает общие моральные вопросы («Как мне жить? Что делать?»): «Делай, что хочешь», – значит не указать никакой цели. Проблема как раз в том, чтобы знать, каким желаниям следовать, а какие подавлять. Правильный ответ на призыв «Срывайте розы поскорей»[44] – это вопрос: «Какие именно розы?»

Еще одна похожая ошибка – полагать,