Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

что мои желания даны, неизменны и определенны, а мой выбор свободен. Мои желания не просто определяют мой выбор; довольно часто они являются тем материалом, на котором и должен упражняться выбор. Эта мысль затушевывается, если считать моральные понятия частью сферы обычая, а желания – частью сферы природы. Сократ, разумеется, не развивает ни один из этих пунктов и не отвечает на свой собственный вопрос, так же как не ответил на него и Горгий. Но он формулирует одно необходимое условие для ответа на вопрос: «В чем заключается благо?» Ответ таков: чтобы нечто было благом и возможным объектом желания, оно должно быть определимо через некий набор правил, которые могли бы регулировать поведение. Призыв Калликла нарушать все правила – если тебе так хочется, конечно, – не имеет смысла. Ибо человек, чье поведение никоим образом не регулировалось бы правилами, перестал бы быть понятным для других членов общества.

Это проявляется не только в содержании «Горгия», но и в его форме. Даже Калликл и Сократ разделяют определенные понятия, и форма диалога показывает, как именно эта общность позволяет Сократу донести до Калликла внутреннюю противоречивость его собственной позиции. Это наводит на мысль, что зло (badness) заключается в разрыве с формой жизни, в которой могут быть достигнуты определенные блага, ведь иметь общие понятия – значит всегда в какой-то степени разделять и общую форму жизни. И действительно, Сократ прямо утверждает в «Горгии», что плохому человеку недостает способности к κοινωνειν, к общению, участию в общей жизни. Таким образом, необходимый шаг вперед в определении того, что есть благо, – это описать тот вид общей жизни, который необходим для его осуществления. Это и есть задача «Государства».

Глава 5. Платон: «Государство»

«Государство» открывается просьбой дать определение δικαιοσύνη (справедливости), и первая книга проясняет природу этой просьбы. Определение справедливости как «говорить правду и отдавать то, что взял» отвергается не только потому, что иногда может быть правильно утаить правду или не возвращать взятое, но и потому, что никакой перечень поступков не мог бы дать того, чего требует Платон. Он хочет знать, что именно в поступке или в целом классе поступков заставляет нас называть его справедливым. Ему нужен не перечень справедливых поступков, а критерий для включения в такой перечень или исключения из него. Затем определение справедливости как «творить добро друзьям и зло врагам» отвергается не только из-за довода, что причинять вред – значит делать человека хуже, то есть более несправедливым (из чего следовало бы, что справедливый человек делает людей менее справедливыми), но и потому, что любое определение в терминах «творить добро» и тому подобных заведомо ничего не прояснит. Когда на сцене появляется Фрасимах, он говорит Сократу, чтобы тот не предлагал ему определения, гласящего, что справедливость – это «должное, или что это полезное, или целесообразное, или прибыльное, или пригодное». Сократ возражает, что это все равно что спрашивать, что такое двенадцать, и отказываться принять любой ответ вида «дважды шесть», «трижды четыре», «шестью два» или «четырежды три». Но Сократ все же берется за задачу предложить разъяснение совершенно иного рода; было бы ошибкой полагать, что когда Сократ действительно предлагает нам формулу, а именно, что справедливость есть такое положение дел, при котором каждый занимается своим делом, то это и есть само по себе искомый ответ. Эта формула непостижима в отрыве от остальной части «Государства», и Фрасимах прав, полагая, что поиск выражений, синонимичных δικαιοσύνη, не имел бы смысла. Ведь быть озадаченным понятием – это не то же самое, что быть озадаченным значением выражения в иностранном языке. Предложение вербального эквивалента выражению, понятийное значение которого нас озадачивает, нам не поможет, ибо если то, что нам предложено, является подлинно синонимичным выражением, то все, что озадачивало нас изначально, будет озадачивать нас и в переводе. Постичь понятие, понять значение выражения – это прежде всего постичь его функции, понять, что можно и чего нельзя делать с ним и посредством него. Более того, мы не можем решать, что должны означать слова или какую роль должны играть понятия, по своему произволу. Мы можем при желании ввести новое понятие и директивно установить значение нового слова; но то, что мы можем сказать в конкретной ситуации, ограничено общим запасом понятий и общим пониманием их функций. Посему нет более ошибочного возражения «Государству», чем то, которое мог бы выдвинуть Шалтай-Болтай («Когда лично я употребляю слово, оно меня слушается и означает как раз то, что я хочу: ни больше ни меньше»)[45] и которое действительно выдвигает профессор Карл Поппер, когда пишет: «Однако, быть может, Платон был прав? Может быть, „справедливость“ означает именно то, что он говорит? Я не намерен обсуждать этот вопрос… я полагаю, что от слов ничего не зависит. Все зависит от наших практических требований или решений».[46] Мысль, которую я пытался провести, состоит в том, что нам доступны лишь те требования и решения, для выражения которых имеются понятия, и что поэтому так важно исследовать, какие понятия мы должны или можем использовать.

Собственная трактовка понятия справедливости у Фрасимаха такова. Он не считает, что «справедливость» означает «то, что пригодно сильнейшему»; но он убежден, что в действительности правители и правящие классы изобрели понятие и стандарты справедливости для своей же пользы и что быть несправедливым выгоднее, чем справедливым. Первоначальный анализ позиции Фрасимаха Сократом сильно напоминает «Горгия». Он ставит под вопрос понятие «сильнейшего», как и раньше, и утверждает, что τέχνη правления, по аналогии с τέχνη врачевания, должна, если это подлинное искусство, практиковаться на благо тех, к кому она применяется. Врачевание существует для блага пациентов, а не врачей, а значит, и правление должно быть для блага народа, а не правителей. Но эта совершенно неубедительная аналогия – всего лишь разминка перед настоящим спором. Позицию, которую Сократ в итоге сформулировал в «Горгии», можно с поразительной силой атаковать с позиций Фрасимаха, и именно так и поступают его ученики – Главкон и Адимант. Но прежде чем Сократ завершает свой повторный выпад против неограниченного самоутверждения – доказывая, что сдержанность самого человека и в отношениях между людьми является условием их благополучия, – он обращается к понятию ἀρετή и к идее о том, что существует специфически человеческая добродетель, проявление которой и есть состояние благоденствия и счастья. Теперь ἀρετή относится не к конкретной социальной функции человека, а к его назначению как человека. Связь между добродетелью и счастьем вписано в это понятие таким образом, который поначалу должен казаться