Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

того, чтобы из них воспитали правителей, получили такое воспитание. Чтобы простой народ был доволен, ему расскажут историю о металлах в душе: драгоценных – в душах правителей и простых – в душах подданных. Платон не верит в связь между интеллектом и каким-то чисто случайным свойством, вроде цвета кожи, как верят в это расисты в Южной Африке и Миссисипи; однако он верит в существование врожденного интеллекта, или в его отсутствие, как верят в это консервативные деятели образования; и он верит, что искусная пропаганда – «благородная ложь» (γενναῖον ψεῦδος), как он ее называет, – может гарантировать, что низшие люди смирятся со своим положением.

Люди с наиболее развитым умом продвигаются к созерцанию идей путями, которые Платон обрисовывает с помощью двух разных притч – о линии и о пещере. Вертикальная линия разделена на два отрезка; снизу лежат области воображения и восприятия, а сверху – области математических объектов (которые для Платона тесно связаны с идеями) и самих идей. В фрагменте о пещере описаны люди, прикованные так, что они не могут видеть дневной свет; за их спинами огонь и кукольное представление устроены так, что узники видят на стене процессию теней. Они верят, что слова в их языке указывают на тени и что тени – единственная реальность. Человек, выбравшийся из пещеры, будет медленно привыкать к свету внешнего мира. Сначала он будет различать тени и отражения; затем физические объекты; и наконец, небесные тела и солнце. Для Платона это притча о восхождении к идеям. Человек, вернувшийся в пещеру, обнаружит, что совершенно отвык от темноты; какое-то время он не сможет распознавать тени в пещере так же хорошо, как его бывшие товарищи, никогда не покидавшие тьмы; а его слова о том, что тени – это обман и иллюзия, а настоящая реальность находится снаружи, вызовут огромное негодование. И негодование будет настолько велико, что узники, будь у них такая возможность, убили бы этого пришельца из внешнего мира – в точности как афиняне убили Сократа.

Что же тогда делать философу, познавшему идеи? Лишь в редчайшие моменты истории, а может, и никогда, у него будет возможность вмешаться, чтобы создать справедливое государство. У самого Платона, сначала в его реакции на обращение афинян с Сократом, а затем в собственном разочаровании в сиракузских тиранах, присутствует глубокий пессимизм в отношении политической жизни. Но если идеальное государство никогда не сможет стать реальным, зачем его описывать? Ответ Платона в том, что оно дает мерило, по которому мы можем судить о реальных государствах. Это отчасти то, что делает и сам Платон, когда изображает ряд стадий упадка идеального государства и справедливой души; тем самым он еще глубже раскрывает внутреннюю связь, которая, по его мнению, существует между политикой и психологией.

Первая стадия упадка – это тимократия; здесь между военными и стражами возникает разлад, и государство основывается на воинских ценностях чести с некоторым вкраплением ценностей частной собственности. Следующая стадия, олигархия, – это та, где классовая структура сохраняется лишь в интересах правящего класса, а не всего государства; богатые используют ее для эксплуатации бедных. На третьем этапе бедные поднимают восстание и создают демократию, в которой каждый гражданин свободен преследовать свои желания и обогащаться. Наконец, будущий деспот оказывается способен привлечь на свою сторону достаточно недовольных, чтобы создать тиранию. Цель Платона здесь по меньшей мере двоякая: он расставил реальные формы государственного устройства греческих полисов по моральной шкале, так что, даже если мы не можем достичь идеала, мы знаем, что тимократия (традиционная Спарта) – лучшая, олигархия (Коринф) и демократия (Афины) – хуже, а тирания (Сиракузы) – худшая из всех. Но его рассуждения также показывают, что одна из причин, по которой их можно оценивать морально, заключается в том, что каждому типу государственного устройства соответствует свой тип личности. В тимократии вожделения сдерживаются и упорядочиваются, но не разумом, а честью. В олигархии они все еще дисциплинированы, но лишь любовью к богатству и уважением к стабильности, которое проистекает из уважения к собственности. В демократии каждый вкус, каждая склонность имеет равное влияние в личности. А в тирании – у людей с деспотическими душами – низшие, то есть телесные, вожделения осуществляют абсолютный и иррациональный контроль. Платон теперь использует эту классификацию типов личности, чтобы вернуться к вопросу об оправдании справедливости в той форме, в какой его поставили Главкон и Адимант. Для этого он сравнивает судьбы двух противоположностей: абсолютно справедливого человека и деспота, который и оказывается самым крайним воплощением несправедливости.

Платон приводит три довода в пользу того, что справедливая жизнь счастливее несправедливой. Первый заключается в том, что несправедливый человек не сдерживает свои желания, и потому его желания безграничны. Но, будучи безграничными, его желания никогда не могут быть удовлетворены, и потому он всегда будет недоволен. Второй довод: только философ в состоянии сравнить удовольствия разума с удовольствиями безграничного вожделения и чувственности, ибо лишь он один знает обе стороны. Наконец, утверждается, что удовольствия разума подлинны, тогда как то, что человек вожделения считает удовольствием, часто является лишь прекращением боли или дискомфорта (как еда утоляет голод) и в лучшем случае гораздо менее реально (согласно понятию о реальности как о неизменном и нематериальном), чем то, чем наслаждается разум. Это слабые доводы. Третий довод в своей доказательной части опирается на учение об идеях и в любом случае игнорирует – с характерным для Платона и совершенно прискорбным пуританством – многие подлинные телесные удовольствия. Второй довод попросту ложен: даже с точки зрения самого Платона философ знаком с удовольствиями безграничного желания не больше, чем сластолюбец – с наслаждениями разумного самоконтроля. Первый же аргумент совершает логическую ошибку: из посылки, что у сластолюбца всегда будут еще не удовлетворенные вожделения, он выводит заключение, что тот всегда будет чувствовать себя неудовлетворенным. Но важна не столько слабость этих конкретных аргументов. Учитывая психологию Платона, в его распоряжении были только слабые доводы. Ибо полный разрыв между разумом и желанием в душе означает, что противопоставлять приходится разум, с одной стороны, и лишенное разума и необузданное вожделение – с другой. Это единственные доступные альтернативы, если исходить из платоновской психологии; но на деле они, конечно, не являются ни единственными, ни даже самыми важными. Чтобы защитить справедливость от несправедливости, Платон принимает критерий, вытекающий из превознесения Фрасимахом мирского успеха и политических амбиций – вульгарный критерий удовольствия, – и доказывает, что несправедливый, но успешный тиран получает меньше удовольствия и более неудовлетворен, чем справедливый человек, даже чем справедливый человек, несправедливо преданный смерти. Но для этого ему приходится отождествлять несправедливого