Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

его любопытному сочетанию кажущейся полной уверенности в том, что такое благо и справедливость, и готовности навязывать свои убеждения другим с использованием глубоко неудовлетворительных доводов для подкрепления этих убеждений.

Глава 6. Послесловие к Платону

Сложность «Государства» отчасти заключается в том, что Платон пытается вместить в него слишком много. Вопрос «Что есть справедливость?» изначально ставится как простая просьба дать определение, но перерастает в попытку охарактеризовать и добродетель, которая может быть проявлена в жизни отдельных людей, и форму политической жизни, в которой добродетельные люди будут чувствовать себя как дома – постольку, поскольку они вообще могут чувствовать себя как дома в мире изменчивости и нереальности. И то и другое уже было описано в ходе обзора доводов «Государства»; остается лишь подчеркнуть их внутреннюю связь. Ведь на деле мораль Платона и его политика тесно взаимосвязаны. Они логически дополняют друг друга. Мы лучше всего поймем это, рассмотрев структуру двух диалогов Платона: одного, полностью посвященного вопросу о том, как должен жить человек, и другого, целиком посвященного политике. В каждом случае мы обнаружим, что рассуждение обрывается на полуслове, и нам приходится искать его завершение где-то в другом месте. Первый из этих диалогов – «Пир», произведение, относящееся к тому же среднему периоду жизни Платона, что и «Государство»; второй – «Законы», написанный в самом конце жизни Платона. Сократ – центральный персонаж «Пира», и это, более того, еще доплатоновский Сократ, учитель Алкивиада и мишень для Аристофана. Ко времени написания «Законов» Сократа уже больше нет в диалоге. Это само по себе подчеркивает резкий контраст: Сократ-агностик никогда не взял бы на себя роль законодателя.

«Пир» – это описание пира, устроенного в честь победы Агафона в драматическом состязании. Гости также соревнуются в произнесении речей о природе ἔρως, который иногда переводят как «любовь». Но при таком переводе следует помнить, что ἔρως находится где-то посередине между любовью и желанием, и что философы-досократики называли этим словом как любые импульсы, влекущие все существа в природе к их целям, так и специфически человеческие импульсы – схватить и обладать. В «Пире» Аристофан объясняет ἔρως с помощью развернутой шутки – мифа о происхождении человека. Изначально люди имели по четыре руки, четыре ноги и так далее – и были, по сути, подобны двум нашим нынешним людям, скрепленным вместе. Будучи в таком виде гораздо сильнее и ловчее, чем теперь, они угрожали господству богов, которые справились с этой угрозой, рассекши их. С тех самых пор люди, оставшись лишь половинками, бродят по свету в поисках того, кто сделает их снова цельными. Различие между гетеросексуальной и гомосексуальной любовью объясняется в зависимости от того, какого рода существо было изначально разделено надвое, а следовательно, и от того, в каком существе каждый нуждается для завершения своей природы.

Таким образом, ἔρως – это желание того, чем мы не обладаем. Влюбленный – это человек неудовлетворенный. Но действительно ли любовь такова, что мы можем любить лишь то, чего у нас нет? В своей речи Сократ пересказывает учение, в которое его посвятила жрица Диотима.

Согласно ее учению, ἔρως – это желание, которое не может быть удовлетворено никаким конкретным объектом в мире. Любящий восходит от любви к отдельным прекрасным объектам и людям к любви к αὐτὸ τὸ καλόν, прекрасному самому по себе, и в этой точке поиск любящего завершается, потому что это и есть то благо, которого ищет душа. Объект желания – это то, что является благом, но «благо» не означает, не определяется как «то, чего желает душа». «Некоторые утверждают, что любить – значит искать свою половину. А я утверждаю, что ни половина, ни целое не вызовет любви, если не представляет собой… какого-то блага». Следовательно, благо – это не просто то, чего мы случайно желаем в данный момент; это то, что удовлетворило бы нас и продолжало бы удовлетворять, как только мы совершили бы восхождение путем абстрагирования от частностей к идее прекрасного. Этому восхождению нужно учиться; даже Сократу пришлось получить это знание от Диотимы. В самом «Пире» Платон не извлекает из этого никаких политических уроков; но какие уроки можно было бы извлечь, если бы мы согласились с тем, что сказано в «Пире»?

Благо может быть достигнуто только через особого рода воспитание, и чтобы оно было доступно не только случайным людям, его придется институционализировать. Более того, учреждения системы воспитания должны будут направляться и контролироваться теми, кто уже совершил необходимое восхождение от созерцания частностей к созерцанию идей. Таким образом, из «Пира» – диалога вроде бы совсем не о политике, который завершается тем, что все, кроме Сократа, пьяны и спят, пока тот на рассвете объясняет едва бодрствующим Агафону и Аристофану, что человек, обладающий гением трагедии, должен обладать и гением комедии, и наоборот, – мы можем вывести картину общества с системой воспитания, направляемой сверху.

Все, конечно, зависит от связи между благом и идеями. Первое верное прозрение Платона состоит в том, что мы используем понятие блага, чтобы оценивать и ранжировать возможные объекты желания и устремлений. Отсюда и также верный вывод, что «благо» не может просто означать «то, чего желают люди». Его второе верное прозрение в том, что благо должно быть тем, что достойно преследования и желания; оно должно быть возможным и исключительным объектом желания. Но его ошибочный вывод заключается в том, что благо следует искать среди трансцендентальных, потусторонних объектов – идей, и, следовательно, благо – это не то, что обычные люди могут отыскать для себя в повседневных делах этой жизни. Знание о благе либо сообщается через особое религиозное откровение (как в случае Диотимы и Сократа), либо должно достигаться путем длительной интеллектуальной дисциплины под руководством авторитетных учителей (как в «Государстве»).

Идеи важны для Платона как по религиозным, так и по логическим причинам. Они предоставляют нам и вечный мир, не подверженный изменению и распаду, и объяснение значения предикативных выражений. Поэтому, когда Платон столкнулся с радикальными трудностями в теории идей, он достиг кризисной точки в своем философском развитии. Центральная из этих трудностей появляется в диалоге под названием «Парменид» и представлена в так называемом аргументе «третьего человека». Там, где мы имеем два (или более) объекта, к которым применим один и тот же предикат, поскольку они разделяют общую характеристику, мы применяем этот предикат в силу того факта, что оба объекта имеют сходство с общей идеей. Но теперь мы имеем класс из трех объектов – два первоначальных объекта плюс идея, – которые все