Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

Знание (ἐπιστήµη) и мнение (δόξα) могут быть тогда определены через противопоставление классов объектов. Мнение относится к миру чувственного восприятия и изменения. Об этой мимолетной и ускользающей области мы можем в лучшем случае иметь лишь истинное мнение. Знание же относится к неизменным объектам, о которых мы можем иметь прочные, рационально обоснованные взгляды. Различие, проводимое Платоном между знанием и мнением, сложно. Отчасти это прямое различие между теми убеждениями, которые, будучи приобретены путем рассуждения и подкреплены аргументами, не подвластны искусным ораторам (то есть знание), и теми убеждениями, которые, будучи продуктом нерационального формирования, могут меняться под воздействием техник нерационального убеждения (то есть мнение). Но очевидно, что это различие не имеет ничего общего с предметом наших мнений. Оно скорее касается различных способов, которыми индивиды могут приобретать свои мнения и придерживаться их. Почему же тогда Платон полагал, что это различие касается предмета? Дело в том, что Платон считал, будто у него есть независимые основания полагать, что о предмете, воспринимаемом чувствами, нельзя вынести никаких надежных, рационально обоснованных суждений. Некоторые из этих оснований были заимствованы у более ранних философов. И Гераклит, и Протагор подчеркивали относительность суждений чувственного восприятия. Но мысль, которую стремится донести Платон, может быть отделена от деталей их конкретных учений.

Если я могу сказать о совершенно разных объектах, что они прекрасны, и об одном и том же объекте в одно время, что он прекрасен, а в другое – что он безобразен, то значение предикатов «прекрасное» и «безобразное» нельзя объяснить, просто ссылаясь на объекты, к которым они применяются. И дело не только в том, что, как указывал Платон в цитированном ранее отрывке, объектов много, а значение одно; дело также и в том, что суждения переменчивы и могут противоречить друг другу, тогда как единственное, что не меняется, – это значение. Выражаясь языком более поздней эпохи, Платон занят разъяснением того, что позволяет нам рассматривать два или более употреблений одного выражения как случаи использования одного и того же предиката. Отличие от Сократа в том, что тот считал только, что употребление этических предикатов должно подчиняться критериям; Платон же полагал, что для этого, то есть для существования объективных стандартов, необходимо, чтобы такие предикаты указывали на объекты, причем объекты, принадлежащие не многообразному, изменчивому миру чувственного, а другому, неизменному миру. Этот мир постигается разумом именно через диалектическое восхождение, посредством которого он постигает значение абстрактных существительных и других общих терминов. Эти объекты и есть идеи, и через подражание им или причастность к ним предметы чувственного восприятия обретают те свойства, которые им присущи.

Философ – это тот, кто научился, овладев абстрактным мышлением, знакомиться с идеями. Поэтому он один по-настоящему понимает значение предикатов и он один обладает подлинно обоснованными моральными и политическими взглядами. Его обучение состоит прежде всего в геометрии и диалектике. Под диалектикой Платон понимает процесс рационального рассуждения, развившийся из сократовского метода вопрошания. Отталкиваясь от какого-либо тезиса, мысль в поиске оснований восходит по ступеням дедукции, пока не достигает несомненной достоверности идей. То, что Платон представляет в «Государстве», – это развитие рационального рассуждения, достигающее высшей точки в созерцании идеи блага (то есть в созерцании того, что обозначает предикат «благое», – того, благодаря чему он имеет значение). В «Государстве» также присутствует глубоко религиозное отношение к высшей идее, идее блага. Идея блага – не одна из прочих идей, которые мы созерцаем: они принадлежат области неизменного бытия, а идея блага пребывает по ту сторону бытия. Подобно тому как благодаря свету солнца мы видим все остальное, но, если смотрим на само солнце, бываем ослеплены, так и в умопостигаемом свете, который излучает идея блага, мы постигаем другие идеи, но не можем созерцать саму идею блага.

Итак, «благо» для Платона – по крайней мере, в «Государстве» – используется правильно лишь тогда, когда оно служит именем для трансцендентной сущности или выражает отношение других вещей к этой сущности. Трудности в платоновской концепции идей были впервые сформулированы самим Платоном в более поздних диалогах; сейчас нам нужно лишь отметить, что допущение о существовании идей на деле никак не решает проблему, которую Платон ставит в «Государстве», – проблему того, как предикат с одним значением может применяться ко многим разным предметам. Ведь если говорить, что предикат получает свое значение из одного первичного случая, то остается совершенно неясным, как этот предикат затем можно применять в других случаях. Но именно это мы и хотели узнать. Более того, мы немедленно сталкиваемся с логической странностью. Ибо при таком решении мы вынуждены утверждать, что первичное применение слова «прекрасное» относится к идее прекрасного, «высокое» – к идее высоты и так далее. Сказать же, что «красота прекрасна» или «высота высока», – значит высказать нечто, что не имеет ясного смысла. Это обстоятельство впоследствии обнаружил и сам Платон, позднее критикуя свою же позицию.

Главное, что теория значения окончательно выходит на первый план. Так логика окончательно утвердилась в моральной философии. Но даже если отныне систематический и осознанный логический анализ моральных понятий будет в центре моральной философии, он тем не менее никогда не сможет стать ею целиком. Ибо мы должны понимать не только логические взаимосвязи понятий и правил, но также и смысл и цель, которым эти правила служат. А это, в свою очередь, заставляет нас обратиться и к теории человеческих целей и мотивов, и к теории общества, ведь в разных общественных системах преобладают разные желания и потребности. Мы видим, как все три интереса – эпистемологический, психологический и политический – встречаются в центральных частях «Государства». Ибо первая теория Платона о том, что мы можем понять благо и справедливость, видя их проявление в определенном типе государства и души, теперь должна быть согласована с его второй теорией о том, что мы можем понять все это, лишь познакомившись с соответствующими идеями. Однако это согласование не только не представляет трудности, но и позволяет Платону сделать свои ранние утверждения более убедительными. Правители справедливого государства, в которых господствует разум, разумны благодаря воспитанию, которое дало им возможность постичь идеи. В справедливом государстве философ – царь; лишь он может создать и поддерживать государство, в котором справедливость воплощена и в политическом устройстве, и в душе. Отсюда следует, что классовое деление справедливого общества можно, как и предполагал Платон ранее, поддерживать путем воспитания одних как правителей, других – как стражей-помощников, а большинства – как тех, кем правят; использование евгенического контроля и методов отбора должно обеспечить, что те, кто подходит для