Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

должны быть похожи друг на друга и, таким образом, иметь общую характеристику, а следовательно, быть такими, что ко всем трем применим один и тот же предикат. Чтобы объяснить это, мы должны постулировать еще одну идею; и так мы впадаем в регресс, в котором общая предикация никак не объясняется, поскольку, как бы далеко мы ни продвинулись, всегда требуется еще одно объяснение. Эти и схожие трудности привели Платона к ряду логических исследований, которые он сам так и не довел до конца; одни его идеи предвосхищают современные разработки в логическом анализе, другие – будущую критику Аристотеля, дошедшую до нас в письменном виде, и, возможно, сами стали результатом устной критики молодого ученика. И все же сам Платон совершенно очевидно никогда не отказывался от веры в идеи. Его замешательство по поводу них, однако, может объяснить один любопытный пробел в «Законах».

«Законы» – это произведение, которое напоминает нам, что политическая философия интересовала Платона сама по себе. «Законы» посвящены природе общества, в котором повсеместно прививается добродетель. В первых частях этого очень длинного труда акцент делается на природе этого прививания; в более поздних частях обсуждаются практические предложения по законодательству для (воображаемого) критского города Магнесия, который вот-вот будет основан. Как и в обществе «Государства», в городе должен быть иерархический порядок правителей и подданных. Как и в обществе «Государства», истинная добродетель возможна лишь для тех, кто принадлежит к замкнутому классу правителей. Но в «Государстве» весь упор делался на воспитание правителей. В «Законах» нет ничего подобного. Воспитание правителей обсуждается лишь в последней книге, и то не очень подробно. И это можно понять в свете зрелого замешательства Платона по поводу идей. Правителям, несомненно, предстоит постичь природу идей; но Платон не говорит, а возможно, и не может сказать нам, что именно им предстоит постичь. Конечно, воспитание правителей изображается как более глубокое и требовательное, чем у основной массы граждан. Но главная прелесть «Законов» как раз в том, что Платон говорит об обычных гражданах и их воспитании.

В «Государстве» роль простых людей соответствует роли вожделения в душе. Но отношение между разумом и вожделением изображается как чисто негативное: разум сдерживает и обуздывает неразумные порывы вожделения. В «Законах» на смену этому сдерживанию приходит положительное развитие желательных привычек и черт. Простых людей побуждают жить в согласии с добродетелью, а воспитание и законы призваны взращивать их в этом образе жизни. Но когда они живут в согласии с предписаниями добродетели, это происходит потому, что они были к этому приучены через формирование условных рефлексов и привычек, а не потому, что они понимают смысл этого. Это понимание по-прежнему остается уделом правителей. Наиболее ясно это проявляется при обсуждении вопроса о существовании богов или бога. (Для образованных греков времен Платона, по-видимому, не было большой разницы, говорить ли о божественном в единственном или во множественном числе). В «Государстве» прямые упоминания о божественном носят спорадический характер. Мифы о традиционных богах, очищенные от безнравственных и недостойных поступков, играют свою роль в воспитании. Но единственным подлинным божеством, по-видимому, является идея блага. В «Законах», однако, существование божественного стало краеугольным камнем морали и политики. «Самое же главное… – это чтобы человек имел правильное представление о богах, от этого зависит, счастлив или несчастлив он в жизни». Божественное важно в «Законах», потому что оно отождествляется с законом; быть покорным закону – значит быть покорным богу. Божественное также, по-видимому, представляет общий примат духа над материей, души над телом; на этом и основан аргумент в пользу существования бога, приведенный в X книге.

Простых людей следует побуждать верить в богов, потому что важно, чтобы все люди верили в богов, которые следят за делами человеческими и не подвержены человеческим слабостям. Но правители должны быть людьми, которые «тщательно укрепили веру в существование богов» путем интеллектуального усилия. То, чего другие придерживаются в результате привычки и традиции, они постигли с помощью разумного доказательства. Однако предположим, что член правящей группы приходит к мысли, что он нашел изъян в требуемом доказательстве, – что тогда? Платон дает ясный ответ в XII книге. Если этот сомневающийся держит свои сомнения при себе, то все хорошо. Но если он настаивает на их распространении, тогда Ночное собрание, высшая власть в иерархии Магнесии, приговорит его к смерти. Этот эпизод как нельзя лучше подчеркивает, почему в диалоге нет Сократа. В Магнесии его обвинителям было бы куда проще, чем в Афинах.

Решимость Платона отстаивать патерналистскую и тоталитарную политику очевидно не зависит от какой-то конкретной версии теории идей; ведь и долгое время спустя после того, как он оставил версию, которая в «Государстве» помогала подкреплять такую политику, он готов был защищать те же политические взгляды. Но также ясно, что политическая философия Платона не просто оправданна, но и в принципе понятна лишь в том случае, если удастся доказать правдоподобность некой теории о ценностях, пребывающих в трансцендентном мире, доступ к которому открыт лишь для интеллектуально подготовленной элиты. В этом и состоит связь между неполитическим видением «Пира» и всецело политическим видением «Законов». Но что за поворот в мысли Платона превратил Сократа из героя в потенциальную жертву? Мы можем выделить по меньшей мере две поворотные точки.

Первая – это отказ от сократовского самопознания через открытие собственного невежества; вторая – вера в то, что истинные ответы на сократовские вопросы каким-то образом налагают обязательство воплотить эти ответы в социальных формах. Эта вера – любопытное сочетание политического реализма и тоталитарной фантазии. То, что для большинства людей возможность жить добродетельно зависит от существования правильного общественного устройства, еще не означает, что мы должны создавать строй, в котором добродетель навязывается. Действительно, с точки зрения самого Платона, добродетель не навязывается: она либо постигается разумом немногих, либо невозможна, а для многих ее место занимает внешнее послушание. Но отсюда не следует, что Платон не верил в навязывание добродетели; скорее, путаница, заложенная в его убеждениях, скрывала от него самого, что он верил именно в это.

Глава 7. «Этика» Аристотеля

«Всякое искусство и всякое учение, а равным образом поступок и сознательный выбор, как принято считать, стремятся к определенному благу. Поэтому удачно определяли благо как то, к чему все стремится». Книга, которую Аристотель открывает этим емким предложением, традиционно известна как «Никомахова этика» (она была либо посвящена, либо отредактирована сыном Аристотеля Никомахом), но предметом ее рассмотрения объявляется «политика». А труд, который называется «Политика», – прямое продолжение «Этики». Оба посвящены практической науке о человеческом счастье, в