Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

которой мы изучаем, что есть счастье, в каких деятельностях оно заключается и как стать счастливым. «Этика» показывает нам, какая форма и какой образ жизни необходимы для счастья, а «Политика» – какая конкретная форма государственного устройства, какая совокупность институтов нужны, чтобы сделать этот образ жизни возможным и обеспечить его. Но сказать только это было бы не совсем точно. Дело в том, что слово πολιτικός не означает в точности то, что мы подразумеваем под «политическим»; слово Аристотеля охватывает и то, что мы имеем в виду под «политическим», и то, что мы имеем в виду под «общественным», и не проводит между ними различия. Причина этого очевидна. В небольшом греческом городе-государстве институты полиса – это одновременно и те институты, где вырабатывается политика и способы ее осуществления, и те, где находят свое пристанище личные отношения общественной жизни. В собрании гражданин встречает друзей; с друзьями он оказывается среди других членов собрания. Здесь кроется ключ к пониманию отдельных частей «Этики», к которому нам позже придется вернуться. А пока вернемся к первому предложению.

«Благо» определяется с самого начала через цель, предназначение или то, к чему что-либо или кто-либо движется. Назвать что-либо благом – значит сказать, что при определенных условиях оно является объектом стремления. Существует множество деятельностей, множество целей, а следовательно, и множество благ. Чтобы убедиться в правоте Аристотеля, устанавливающего эту связь между «быть благом» и «быть объектом стремления», рассмотрим три аспекта употребления слова «благо» (good). Во-первых, если я к чему-то стремлюсь, этого самого по себе, конечно, недостаточно, чтобы я мог называть благом все, чего я хочу; но если я называю свою цель благом, я тем самым указываю, что то, чего я ищу, – это то, к чему в целом стремятся люди с такими же желаниями. Если я называю то, что пытаюсь получить, хорошим (good) – например, хорошую биту для крикета или хороший отпуск, – то, используя слово «хороший», я апеллирую к критериям, которые обычно считаются стандартными теми, кто хочет биты для крикета или отпуск. То, что это действительно так, раскрывается во втором аспекте: назвать что-либо благом и при этом допускать, что это не то, чего хотел бы любой, кто ищет вещи подобного рода, – значило бы говорить бессвязно. Этим «благо» отличается от «красного». То, что люди в целом хотят или не хотят красные предметы, – это случайный факт; а то, что люди в целом хотят благо, – это вопрос внутренней связи между понятиями «быть благом» и «быть объектом желания». Или, если выразить ту же мысль третьим способом: если бы мы пытались выучить язык незнакомого племени, и лингвист утверждал бы, что одно из их слов следует переводить как «благо», но это слово никогда не применялось бы к тому, чего они искали или к чему стремились, хотя его употребление всегда сопровождалось бы, скажем, улыбками, – мы бы знали априори, что лингвист ошибается. «Если же у того, что мы делаем, существует некая цель, желанная нам сама по себе, причем остальные цели желанны ради нее и не все цели мы избираем ради иной цели (ибо так мы уйдем в бесконечность, а значит, [наше] стремление бессмысленно и тщетно), то ясно, что цель эта есть собственно благо, т. е. наивысшее благо».[48] Определение высшего блага у Аристотеля пока оставляет открытым вопрос, существует ли такое благо в принципе. Некоторые средневековые комментаторы-схоласты, несомненно, стремясь приспособить Аристотеля к своим богословским целям, приписали ему мысль, если все выбирается ради какого-то блага, то значит, есть одно-единственное благо, ради которого делается вообще все. Но этот ошибочный вывод у Аристотеля отсутствует. Процедура Аристотеля состоит в том, чтобы исследовать, действительно ли что-либо соответствует его описанию возможного высшего блага, и его метод – рассмотреть ряд мнений, которых придерживались по этому вопросу. Однако прежде чем это сделать, он высказывает два предостережения. Первое – помнить, что у всякого рода исследования свои стандарты и своя достижимая степень точности. В этике мы руководствуемся общими соображениями, ведущими к общим выводам, которые, тем не менее, допускают исключения. Например, мужество и богатство – это блага, но богатство иногда наносит вред, а люди погибали из-за своей храбрости. Здесь требуется род суждения, совершенно отличный от математического. Более того, молодые люди не сильны в «политике»: им не хватает опыта, а значит, и здравого суждения. Я упоминаю эти изречения Аристотеля лишь потому, что их очень часто цитируют; конечно, в его рассуждениях есть что-то от человека средних лет. Но мы должны помнить, что перед нами текст лекций, и не следует относиться к очевидным отступлениям лектора так, как если бы это были развернутые аргументы.

Следующий шаг Аристотеля – дать имя своему возможному высшему благу: слово εὐδαιµονία плохо, но неизбежно переводится как «счастье»; плохо, потому что оно включает в себя как понятие правильного поведения, так и понятие благоденствия. Употребление Аристотелем этого слова отражает сильное греческое чувство, что добродетель и счастье, в смысле процветания, не могут быть полностью разведены. Кантианская заповедь, которую сделали своей миллионы пуританских родителей: «не стремись быть счастливым, стремись быть достойным счастья», теряет смысл, если подставить вместо «счастливый» и «счастье» εὐδαίµων и εὐδαιµονία. В очередной раз смена языка означает и смену понятий. В чем же состоит εὐδαιµονία? Одни говорят – в удовольствии, другие – в богатстве, третьи – в почете и репутации; а некоторые утверждали, что существует высшее благо, стоящее над всеми частными благами, которое и является причиной того, что они блага. На этом этапе Аристотель отвергает удовольствие довольно резко – «большинство, сознательно избирая скотский образ жизни, полностью обнаруживают свою низменность», – но позже ему предстоит рассмотреть его весьма пространно. Богатство не может быть благом, ибо оно лишь средство для достижения цели; и люди ценят почет и репутацию не как таковые, а когда их почитают за их добродетель. Таким образом, почет рассматривается как желательный побочный продукт добродетели. Так заключается ли счастье в добродетели? Нет, потому что назвать человека добродетельным – значит говорить не о состоянии, в котором он находится, а о его предрасположенности. Человек добродетелен, если он повел бы себя определенным образом, если бы возникла определенная ситуация. Следовательно, человек не менее добродетелен во сне или в других случаях, когда он не проявляет свои добродетели. Более того, человек может быть добродетельным и несчастным, а такой человек, несомненно, не является εὐδαίµων.

В этот момент Аристотель бросает вызов не только будущим кантианцам и пуританам, но и платоникам. Платон и в «Горгии», и в «Государстве», оглядываясь на