Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

«Открыта ли для меня логическая возможность считать пороком то, что другие считали добродетелью?» И не ставить эти вопросы – все равно что утверждать, что просто есть определенное число добродетелей, в том же смысле, в каком в определенный период просто есть определенное число греческих государств.

Разбору отдельных добродетелей у Аристотеля предшествует разбор понятия произвольного действия, необходимый, по его словам, потому, что хвала и порицание присуждаются только произвольным действиям. Следовательно, согласно собственной посылке Аристотеля, лишь в произвольных действиях проявляются добродетели и пороки. Метод Аристотеля здесь состоит в том, чтобы дать критерии для признания действия непроизвольным (nonvoluntary). (Обычный перевод для ἀκούσιος – «involuntary», но это ошибка. «Involuntary» в английском языке противопоставляется словам «намеренный», «deliberate», или «сделанный нарочно», «done on purpose», а не «произвольный», «voluntary»). Действие является непроизвольным, когда оно совершено под принуждением или в неведении. Принуждение охватывает все случаи, когда действующее лицо в действительности вовсе не является действующим лицом. Например, когда ветер уносит его корабль. Действия также могут быть непроизвольными, когда действующее лицо находится во власти других людей, но действия, совершаемые под угрозой убийства родителей или детей, являются пограничными случаями. Они удовлетворяют обычным критериям произвольных действий, поскольку они выбраны намеренно. Но никто, не находясь в таких особых обстоятельствах, не выбрал бы намеренно поступать так, как он поступил бы при таких угрозах. В одних случаях мы позволяем обстоятельствам служить оправданием, в других – нет. В качестве примера последнего Аристотель приводит наше отношение к персонажу Алкмеону из пьесы Еврипида, который под угрозами убивает свою мать.

Аристотель особо подчеркивает, что тот факт, что я чем-то мотивирован, никогда не означает, что я поступаю подневольно. Если бы я допустил, что стремление к удовольствию или к благородной цели достаточно, чтобы считать мои поступки подневольными, то тогда любой поступок можно было бы представить как подневольный. Но весь смысл подневольности как раз и заключается в том, чтобы отличать действия, которые мы выбрали на основе собственных критериев (таких как удовольствие или благородство цели), от тех действий, в которых наш собственный выбор не играл решающей роли. Таким образом, включать слишком многое в понятие подневольности означало бы лишить это понятие всякого смысла.

В случае неведения Аристотель проводит различие между поступком непроизвольным и поступком просто не произвольным. Чтобы поступок был непроизвольным из-за неведения, осознание того, что человек совершил, должно причинить ему страдание и вызвать сожаление о поступке. Смысл этого ясен. Человек, который, обнаружив, что он сделал по незнанию, говорит: «Но, если бы я знал, я бы поступил точно так же», – тем самым принимает на себя своего рода ответственность за поступок и потому не может использовать свое неведение для снятия с себя этой ответственности. Далее Аристотель различает поступки, совершенные в неведении (например, в опьянении или в гневе), и поступки, совершенные по неведению. Он отмечает, что нравственное неведение – то есть неведение того, что составляет добродетель и порок, – не заслуживает снисхождения, а, по сути, и есть сам порок. Неведение, заслуживающее снисхождения, – это то, из-за которого совершается конкретный поступок, который иначе не был бы совершен; и это неведение касается конкретных обстоятельств конкретного поступка. Примеры такого неведения разнообразны. Человек может не знать, что он делает, как в случае, когда кто-то рассказывает о чем-то, не зная, что это секрет, и потому не понимает, что раскрывает нечто сокрытое. Человек может перепутать одного с другим (своего сына с врагом) или одну вещь с другой (безобидное оружие со смертоносным). Человек может не осознавать, что лекарство в этом конкретном случае смертельно или насколько силен его удар. Все эти типы неведения заслуживают снисхождения, так как необходимым условием того, чтобы поступок был произвольным, является знание действующим лицом того, что он делает.

Что здесь особенно примечательно, так это метод Аристотеля. Он не пытается найти один признак, общий для всех произвольных поступков. Скорее, он ищет список признаков, любого из которых было бы достаточно, чтобы не называть его «произвольным». Поступок считается произвольным, если только он не совершен подневольно или в неведении. Таким образом, Аристотель не увязает в головоломках позднейших философов о свободе воли. Он очерчивает понятия произвольного и непроизвольного в том виде, в каком мы ими владеем, и выявляет их назначение: они позволяют нам различать случаи, когда мы признаем обоснованность снисхождения, и случаи, когда нет. Поэтому Аристотель лишь косвенно – при обсуждении нашей ответственности за формирование своего характера – затрагивает вопрос, который преследует современные дискуссии о свободе воли: возможно ли, что все поступки определены причинами, не зависящими от размышлений и выбора человека, так что ни один поступок не является произвольным? Для Аристотеля, даже если бы все поступки были каким-то образом так определены, все равно сохранялось бы различие между теми, кто поступает подневольно или в неведении, и теми, кто поступает не так. И в этом Аристотель, безусловно, был бы прав. Мы не смогли бы избавиться от этого различения, какой бы ни была причинность поступка.

Если же говорить о сути произвольного поступка, то его определяют размышление[49] и сознательный выбор. Размышление, которое ведет к действию, всегда касается средств, а не целей. Это еще одно изречение Аристотеля, которое может ввести в заблуждение, если читать его анахронично. Некоторые современные философы противопоставляли разум и страсти так, что цели оказывались лишь результатом нерациональных желаний, тогда как разум мог лишь рассчитывать средства для их достижения. Позже мы увидим, что такую точку зрения занимал Юм. Но этот взгляд чужд моральной психологии Аристотеля. Аргумент Аристотеля здесь концептуальный. Если я действительно о чем-то размышляю, то это должны быть альтернативы. Размышление возможно лишь касательно вещей, которые не являются необходимыми и неизбежными, и вещей, которые в моей власти изменить. В противном случае для размышления не остается места. Но если я выбираю между двумя альтернативами, то я должен представлять себе нечто за пределами этих альтернатив, в свете чего я и делаю свой выбор; то, ради чего я выберу одно, а не другое; то, что предоставляет мне критерий в моем размышлении. Это, по сути, и будет то, что в данном конкретном случае я рассматриваю как цель. Отсюда следует, что если я могу размышлять о том, делать ли что-либо, то я всегда буду размышлять о средствах в свете некоторой цели. Если же я затем начну размышлять о том, что в предыдущем случае было целью, то я буду рассматривать это как средство, наряду с другими, для достижения некой дальнейшей цели. Таким образом, размышление по