Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

английском «prudent» имеет привкус чего-то «осторожного и расчетливого в собственных интересах». Но φρόνησις не имеет особой связи ни с осторожностью, ни с личным интересом. Это добродетель практического разума, умение применять общие принципы в конкретных ситуациях. Это не способность интеллектуально формулировать принципы или дедуктивно выводить, что следует делать. Это способность действовать так, чтобы принцип обрел конкретную форму. Рассудительность – не просто одна из добродетелей, она – краеугольный камень всех добродетелей. Ибо без нее невозможно быть добродетельным. Человек может иметь превосходные принципы, но не поступать согласно им. Или он может совершать справедливые или мужественные действия, но не быть справедливым или мужественным, действуя, скажем, из страха наказания. В каждом случае ему недостает рассудительности. Рассудительность – это добродетель, которая проявляется в том, чтобы поступать так, чтобы твоя приверженность другим добродетелям воплощалась в твоих действиях.

Рассудительность не следует путать с простой способностью видеть, какие средства ведут к заданной цели. Эту особую способность Аристотель называет «находчивостью» и считает ее морально нейтральной, так как она в равной мере служит и тому, кто преследует похвальные цели, и тому, кто преследует цели предосудительные. Рассудительность включает в себя находчивость; это находчивость человека, обладающего добродетелью в том смысле, что его действия всегда вытекают из практического силлогизма, чья большая посылка имеет вид: «Поскольку цель и наилучшее – это…» Это сочетание постижения истинного τέλος человека с находчивостью. Для Аристотеля задача ума – делать внятными те принципы, по которым человек с хорошими природными склонностями уже действовал бессознательно, чтобы мы реже ошибались; а задача рассудительности – знать, как данный принцип (всегда в известной степени общий) применяется в конкретной ситуации. Таким образом, в конечном итоге в этом рассуждении есть пункт, в котором Аристотель расходится с такими иррационалистами, как Д. Г. Лоуренс и Толстой. Аристотель считает, что ясное и четкое понимание принципа поможет обеспечить правильный образ действий, тогда как восхваление спонтанности у Лоуренса и преклонение перед крестьянским укладом у Толстого основываются на утверждении, что ясность и четкость в отношении принципов морально калечат. У этого столкновения несколько причин. В известной степени Аристотель и Лоуренс или Толстой расходятся во мнении о том, что есть правильное поведение; и в известной степени они расходятся во мнении о реальных последствиях способности ясно выражать свои мысли. Но следует еще раз отметить, что, хотя можно быть последователем Лоуренса или Толстого, не противореча себе, но чего нельзя сделать, не впадая в противоречие, – так это попытаться разумно доказать правоту их учений. Сам тот факт, что и Лоуренс, и Толстой боролись с интеллектуализмом с помощью своего же ума, убедительно доказывает неизбежность аристотелевской позиции. Более того, только ясное понимание принципов позволяет человеку четко осознавать случаи, когда ему не удалось сделать то, что следовало. И поскольку это такой сильный довод в пользу Аристотеля, мы вполне можем быть удивлены тем, что для него самого моральная неудача ([moral] failure)[51] представляет собой проблему. Но это так.

Аристотель отталкивается от позиции Сократа, обсуждавшейся в предыдущей главе, согласно которой никто никогда не поступает вопреки тому, что считает наилучшим. Если человек что-то делает, то сам этот поступок доказывает, что он считал его лучшим решением. Следовательно, моральная неудача логически невозможна. Это, говорит Аристотель, вопиюще противоречит фактам. Но для него то, что люди могут не делать того, что, по их убеждению, должны, все равно представляет собой проблему. Его объяснения многообразны. Человек, например, может знать, что ему следует делать, в том смысле, что он привержен некоему принципу действия, но игнорировать этот принцип, так как не использует свое знание, – как это бывает, когда человек пьян, безумен или спит. Так, увлеченный страстью человек может сделать то, чего в определенном смысле он знает, что делать не должен. Или же человек может не распознать ситуацию как подходящую для применения одного из своих принципов. Но главное здесь – даже не то, насколько убедительны объяснения Аристотеля. Мы можем описать множество различных случаев, в которых существует разрыв между тем, что человек заявляет, и тем, что он делает. Интересно, однако, что Аристотель – и в этом он очень близок к Сократу – чувствует, что в фактах моральной слабости или невоздержности есть нечто, требующее особого объяснения, что такая слабость представляет собой проблему. Отсюда следует, что изначальное представление Аристотеля о человеке как о разумном существе гораздо радикальнее, чем мы до сих пор считали. Ведь если бы люди всегда делали то, что считают наилучшим, то и объяснять было бы нечего. И все же, любой подход к человеку как к действующему лицу, который рассматривает факты слабости и невоздержности как нечто второстепенное, обречен быть несостоятельным. Ведь человеческие желания – это не непосредственные влечения к однозначным целям, как биологические инстинкты. Желаниям нужно задавать цели, а людей нужно обучать их достижению, и назначение принципов отчасти в том, чтобы обнаруживать и диагностировать неудачу в этих попытках. Таким образом, погрешимость – главная, а не второстепенная черта человеческой природы. Следовательно, портрет существа, не способного ошибаться, не мог бы быть портретом человека. Образу Иисуса в Евангелиях необходимы искушения в пустыне и искушение в Гефсимании, чтобы нам был показан, по крайней мере по замыслу авторов, не просто совершенный человек, а именно человек совершенный.

Половинчатое признание погрешимости у Аристотеля связано не только с его философской слепотой к важности этой человеческой черты, но и с таким моральным отношением к благополучию, которое можно назвать лишь самодовольно-нравоучительным. Это ясно проявляется в его анализе добродетелей. Список добродетелей Аристотеля отчетливо делится на две части, чего, очевидно, сам Аристотель не видел. С одной стороны, есть такие черты, как мужество, умеренность и любезность, которые трудно представить не ценимыми в любом человеческом сообществе. Но даже они располагаются на определенной шкале. На одном конце этой шкалы находятся нормы и черты, которые нельзя было бы полностью отвергнуть ни в одном человеческом обществе, так как любая группа, в которой они отсутствуют, не подпадает под само понятие общества. Это вопрос логики. Когда викторианские антропологи путешествовали по миру, они сообщали о повторяемости определенных норм во всех обществах как об эмпирическом обобщении – подобно тому как сравнительный анатом мог бы сообщить о сходстве в строении костей. Но рассмотрим случай правдивости. Логически необходимым условием для признания любой группы человеческим обществом является наличие языка. Необходимое условие существования языка – это наличие общих правил, и таких правил, которые позволяют всегда исходить из того, что у говорящего есть намерение сказать то, что соответствует действительности. Ибо