Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

Форму, которую принимает данное размышление, Аристотель описывает как практический силлогизм. Большая посылка такого силлогизма – это принцип действия, утверждающий, что определенного рода вещь полезна, подобает или удовлетворяет определенному классу людей. Меньшая посылка – это утверждение, удостоверенное восприятием, о том, что здесь находится нечто, относящееся к этому роду; а заключением является само действие. Пример, который, несмотря на загадочность своего содержания, ясно показывает форму практического силлогизма, приводит сам Аристотель: «Сухая пища полезна человеку» – большая посылка; «Вот сухая пища» – меньшая посылка; и заключение – это то, что человек ее ест. Тот факт, что заключением является действие, проясняет, что практический силлогизм – это модель рассуждения самого действующего лица, а не модель рассуждения других о том, что ему надлежит делать. (Именно поэтому вторая меньшая посылка – например, «А вот и человек» – была бы избыточной и даже вводящей в заблуждение, поскольку отвлекала бы от сути.) Более того, это даже не схема рассуждения самого действующего лица о том, что ему следует сделать. Ее не стоит путать с совершенно обычными силлогизмами, заключением которых является утверждение подобного рода. Все ее назначение в том, чтобы исследовать, в каком смысле действие может быть результатом рассуждения.

Первое же возражение, которое, вероятно, здесь возникнет, зацепится именно за этот момент. Как может действие следовать из посылок в качестве заключения? Несомненно, так может следовать только утверждение. Чтобы устранить это сомнение, рассмотрим возможные связи между действиями и убеждениями. Действие может быть несогласованным с убеждениями по аналогии с тем, как одно убеждение может быть несогласованным с другим. Если я утверждаю, что все люди смертны и Сократ – человек, но отрицаю, что Сократ смертен, мое высказывание становится бессмысленным; если я утверждаю, что сухая пища полезна человеку, что я – человек и что вот это – сухая пища, но при этом не ем ее, мое поведение становится таким же бессмысленным. Но, возможно, это плохой пример, ведь я могу дать объяснение, которое устранит это кажущееся несоответствие. Каким образом? Сделав другое утверждение, например, что я не голоден, поскольку только что объелся сухой пищей, или что я подозреваю, что эта сухая пища отравлена. Но это усиливает, а не ослабляет сходство с обычным дедуктивным рассуждением. Если я допускаю, что приближение теплого фронта вызывает дождь и что теплый фронт приближается, но отрицаю, что пойдет дождь, я также могу устранить видимость несоответствия, сделав некоторое дополнительное утверждение, например, что теплый фронт будет перехвачен, не дойдя до нас. Так что действия могут быть согласующимися и несогласующимися с убеждениями во многом так же, как и другие убеждения. И это потому, что действия воплощают принципы. Именно придерживаясь этого взгляда, Аристотель дает повод для обвинения в «интеллектуализме». Чтобы понять это обвинение, рассмотрим его сначала в грубой, а затем в более утонченной форме.

Грубая версия этой критики принадлежит Бертрану Расселу.[50] Аристотель определяет человека как разумное животное именно потому, что его действия воплощают принципы, соответствуют или не соответствуют велениям разума так, как это не свойственно никакому другому виду. Комментарий Рассела на это состоит в том, чтобы сослаться на историю человеческой глупости и неразумны: на деле люди просто не разумны. Но это значит в корне не понять мысль Аристотеля. Ибо Аристотель ни в коем смысле не утверждает, что люди всегда действуют рационально, но утверждает, что стандарты, по которым люди судят о своих собственных действиях, – это стандарты разума. Называть людей иррациональными, как это справедливо делает Рассел, – значит подразумевать, что их уместно и осмысленно оценивать по стандартам разума. И когда Аристотель называет людей разумными существами, он просто указывает на правомерность использования по отношению к ним предикатов, отсылающих к этим стандартам. Однако позиция Аристотеля предполагает нечто большее. Ведь ему приходится утверждать, что люди по своей природе разумны, а это означает, что само понятие человеческого действия уже предполагает, что поведение, чтобы считаться действием, должно удовлетворять простейшему критерию разумности. То есть пока в поведении неявно не присутствует узнаваемо человеческая цель, пока действующее лицо хотя бы под каким-то описанием не знает, что оно делает, и пока мы не можем усмотреть в его поведении некий принцип действия, – то, что мы имеем, это вовсе не действие, а лишь телесное движение, возможно, рефлекс, который можно объяснить лишь в терминах других телесных движений, например мышц и нервов. Правота Аристотеля становится очевидной, если рассмотреть другой вид критики его интеллектуализма, который подразумевается в призывах всех тех моралистов, кто считает разум ненадежным ориентиром и призывает полагаться на инстинкт или чувство. Эта апелляция к чувству как к моральному ориентиру занимает центральное место в эпоху романтизма; она вновь возникает в современную эпоху в обращении к темной, инстинктивной эмоции мексиканского периода Д. Г. Лоуренса; а в самой отвратительной форме она выражена в нацистском призыве «думать кровью». Но эти предписания осмысленны лишь потому, что они подкреплены доводами; и эти доводы обычно сводятся к утверждениям, что излишняя рассудочность ведет к расчетливой, недостаточно спонтанной натуре, что она подавляет и сковывает. Иными словами, утверждается, что наши действия, будучи продуктом чрезмерного расчета, будут проявлять нежелательные черты или приводить к нежелательным последствиям. Но рассуждать таким образом – значит играть с Аристотелем по его правилам. Это значит предполагать, что существует некий критерий или принцип действия, который не может быть воплощен в обдуманном поступке, и, следовательно, обдуманный поступок был бы в этом отношении неразумен. А рассуждать так – значит принять, а не отвергнуть центральный тезис рационализма Аристотеля.

Считал ли Аристотель, что каждому человеческому действию предшествует акт размышления? Очевидно, что если бы он так считал, то был бы неправ. Но он так не считал. Лишь действия, которые являются предметом сознательного выбора (в особом смысле, который предполагает размышление), предваряются размышлением, и Аристотель прямо говорит, что «не все произвольные поступки являются предметом сознательного выбора». Из учения Аристотеля следует, что мы можем оценивать каждый поступок с точки зрения того, что сделал бы человек, который действительно поразмыслил бы, прежде чем действовать. Но этот воображаемый человек, конечно, не может быть кем угодно. Он должен быть ὁ φρόνιµος, рассудительным человеком. И снова перевод создает трудности. Φρόνησις удачно переводится на средневековую латынь как prudentia, но плохо на английский как prudence. Дело в том, что более поздние поколения пуритан связали «prudence» с бережливостью, особенно в денежных вопросах (это «добродетель», воплощенная в страховании жизни), и потому в современном