Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

если бы, когда человек говорит: «Идет дождь», мы не могли бы исходить из этого, то его слова вообще ничего бы нам не сообщили. Но это допущение, необходимое для того, чтобы язык был осмысленным, возможно лишь там, где правдивость является общественно принятой и признанной нормой. Более того, сама ложь возможна только там и при том условии, что люди ожидают услышать правду. Где нет такого ожидания, исчезает и сама возможность обмана. Таким образом, признание нормы правдивости и добродетели честности, по-видимому, вписано в само понятие общества. Другие добродетели, хотя и не являются логически необходимыми для общественной жизни, очевидно, являются причинно необходимыми для ее поддержания, учитывая, что определенные, весьма распространенные и элементарные факты о человеческой жизни и ее среде таковы, каковы они есть. Так, существование нехватки ресурсов, физических опасностей и конкурентных устремлений выводит на сцену и мужество, и справедливость. Это добродетели, которые с учетом таких обстоятельств, по-видимому, относятся к форме человеческой жизни как таковой. Наконец, другие добродетели также представляются неизбежными для признания любым обществом, в котором присутствуют довольно распространенные человеческие желания. Исключения возможны, но на деле встречаются редко. Так, дружелюбие (agreeableness) – это общая человеческая добродетель, хотя нам и может встретиться отдельный народ, такой как вспыльчивые жители острова Добу, который может не считать ее таковой. Но ближе к другому концу шкалы находятся добродетели, которые, так сказать, более или менее необязательны, которые принадлежат к конкретным, случайным социальным формам или являются вопросом сугубо индивидуального выбора. Не-аристотелевские, но христианские добродетели любви к врагам и смирения, с практикой подставления другой щеки, по-видимому, относятся ко второй категории; английская и гораздо более аристотелевская добродетель частных школ – быть «джентльменом» – к первой. Этих различий Аристотель не признает, и потому в его списке рядом стоят добродетели, которые всякому трудно было бы не признать добродетелями, и так называемые добродетели, которые сложно понять вне собственного социального контекста Аристотеля и его собственных предпочтений внутри этого контекста.

Две аристотелевские добродетели, которые требуют внимания в этом отношении, – это «величавость» и справедливость. «Величавый» – это «тот, кто считает себя достойным великого, будучи этого достойным». Для Аристотеля считать себя достойным меньшего, чем заслуживаешь, – такой же порок, как и считать себя достойным большего. Особенно в отношении чести «величавый» считает себя достойным многого, будучи этого достойным. И поскольку он считает себя достойным самого большего, он должен обладать и всеми прочими добродетелями. Этот образец добродетели чрезвычайно горд. Он презирает почести, предлагаемые простыми людьми. Он благосклонен к нижестоящим. Он отплачивает за услуги, чтобы не оказываться в долгу, причем «за благодеяние он воздает большим благодеянием, ведь тогда оказавший услугу первым останется ему еще должен и будет облагодетельствован». Он говорит то, что думает, без страха и угодничества, потому что низкого мнения о других и не считает нужным это скрывать. Он редко подвергается опасностям, потому что мало что в мире он ценит и хотел бы уберечь от вреда.

Именно потому, что Аристотель представляет его как того, кто не оступается, он и не наделяет «величавого» чувством собственной погрешимости. Характерные для него установки требуют общества вышестоящих и нижестоящих, в котором он может проявлять свою особую разновидность снисходительности. По своей сути он – член общества неравных. В таком обществе он самодостаточен и независим. Он предается демонстративному потреблению, ибо «тот, кто величав, склонен владеть прекрасными и невыгодными вещами, а не выгодными и для чего-нибудь полезными, так как самодостаточному первое более свойственно». Кстати, ходит он не спеша, у него низкий голос и размеренная манера речи. Он ничто не считает великим. Если он кого-то и обижает, то только намеренно. Он практически английский джентльмен.

Эта отталкивающая картина венца добродетельной жизни имеет почти столь же удручающий аналог в одном из аспектов аристотелевского учения о справедливости. Многое из того, что Аристотель говорит о справедливости, весьма поучительно и не вызывает возражений. Он различает распределительную справедливость (честность) и уравнительную справедливость, которая связана с возмещением причиненного вреда. Он определяет распределительную справедливость через понятие середины: «Поступать несправедливо – значит иметь больше, чем следует, а страдать от нее – иметь меньше», и справедливость есть середина между этими двумя крайностями. Но когда Аристотель сталкивается с тем, что слово δίκαιος означает либо «справедливый/честный», либо «правосудный» (то есть «соответствующий законам»), он, не приводя никаких аргументов, утверждает, что, хотя все неправосудное несправедливо, все несправедливое также и неправосудно. В «Этике» не так ясно, как в «Политике»,[52] что Аристотель готов был допустить, что позитивные законы существующих государств могут заметно расходиться с тем, что является справедливым и правильным. «Законы говорят обо всем вместе, причем имеют в виду либо пользу всех, либо лучших, либо имеющих власть <по добродетели>) или как-то еще иначе, так что в одном из значений [а именно в широком] мы называем правосудным то, что для взаимоотношений в государстве создает и сохраняет счастье, и все, что его составляет». Далее Аристотель описывает закон как предписывающий добродетель и запрещающий порок, за исключением тех случаев, когда он был принят по небрежности. И это должно напомнить нам о некритическом принятии Аристотелем существующего социального устройства. Возможно, не случайно, что он также считал, что некоторые люди являются рабами по природе.

Зато рассуждения Аристотеля о дружбе выглядят гораздо более убедительными, поскольку он включает ее в число того, что необходимо человеку, который достигает или должен достичь блага. Он различает виды дружбы – между равными и неравными; те, что основаны на общем удовольствии, взаимной пользе или общей добродетели, – и представляет типичный перечень, детали которого, возможно, менее важны, чем сам факт этого рассуждения. Однако самодостаточность идеального человека Аристотеля глубоко вредит и искажает его учение о дружбе. Ибо его каталог типов дружбы исходит из предположения, что мы всегда можем задать вопросы: «На чем основана эта дружба? Ради чего она существует?» Следовательно, в нем не остается места для такого типа человеческих отношений, касательно которых было бы совершенно неуместно спрашивать, на чем они основаны и ради чего существуют. Такие отношения могут быть очень разными: любовь Ахилла к Патроклу или Алкивиада к Сократу; романтическая преданность Петрарки Лауре; супружеская верность сэра Томаса Мора и его жены. Но ни одно из них не могло бы попасть в аристотелевский каталог. Ибо для любви к личности, в отличие от любви к ее добродетельности, приятности или полезности, у Аристотеля не может быть места. И мы можем понять почему, когда вспоминаем о «величавом». Он восхищается всем хорошим, а значит, будет восхищаться этим и в