Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

по природе свойственно подчиняться не чувству стыда, а страху и воздерживаться от дурного не потому, что это позорно, но опасаясь мести. Живя страстью, они, конечно, ищут присущих им удовольствий и того, что их сулит, а избегают страданий, противоположных [присущим им удовольствиям]; но о прекрасном и поистине доставляющем удовольствие они не имеют понятия, поскольку не знают его вкуса». Итак, заключает Аристотель, их невозможно привлечь или изменить с помощью этических рассуждений. Тон здесь – как в «Законах» Платона.

Итак, аудитория Аристотеля – это явно малочисленное, обладающее досугом меньшинство. Мы больше не имеем дело с τέλος для человеческой жизни как таковой, но с τέλος для одного вида жизни, который предполагает определенный иерархический общественный порядок, а также такое видение вселенной, в котором царство вневременной истины метафизически превосходит человеческий мир перемен, чувственного опыта и практического разума. Весь концептуальный блеск Аристотеля в ходе аргументации в конце концов сводится к оправданию этой необычайно узкой и ограниченной формы человеческого существования. Тут же последует возражение: это значит судить Аристотеля, исходя из наших ценностей, а не его. Это значит быть виновным в анахронизме. Но это так. Сократ уже представил альтернативный набор ценностей как в своем учении, так и в своей жизни; греческая трагедия представляет другие, иные возможности; Аристотель сделал свой выбор не из-за незнания других взглядов на человеческую жизнь. Как же тогда нам понимать наблюдаемый в «Никомаховой этике» союз философской проницательности и социального обскурантизма? Чтобы ответить на это, мы должны взглянуть на его работы в более широкой перспективе.

Глава 8. Послесловие к греческой этике

Разделение труда и дифференциация функций в ранних обществах создают словарь, в котором люди описываются в терминах ролей, которые они исполняют. Вслед за этим быстро появляются и оценочные слова, поскольку любая роль может исполняться хорошо или плохо, а привычному образу действий можно следовать или от него отступать. Но более широкая оценка возможна лишь тогда, когда традиционное ролевое поведение рассматривается в сравнении с другими возможностями и необходимость выбора между старыми и новыми образами действия становится фактом общественной жизни. Поэтому неудивительно, что именно в переходный период от гомеровского общества к обществу полиса V века слово «благо» и родственные ему понятия приобрели разнообразие употреблений и что в последующие десятилетия люди начинают сознательно размышлять об этих употреблениях. Греческая философская этика отличается от более поздней моральной философии так же, как греческое общество отличается от общества современного. Понятия долга и ответственности в современном смысле появляются лишь в зародыше или на периферии; центральными же являются понятия блага, добродетели и благоразумия. Роль каждого из этих понятий основывается на одном ключевом различии. В целом греческая этика спрашивает: «Что мне делать, чтобы преуспеть в жизни?» Современная этика спрашивает: «Что я должен делать, чтобы поступать правильно?», и она ставит этот вопрос так, что «поступать правильно» становится чем-то совершенно независимым от «преуспевания в жизни». Философ, полностью проникнутый современным духом в этике, Г. А. Причард из Оксфорда,[53] мог обвинить Платона в ошибке просто за саму попытку оправдать справедливость. Ведь оправдать справедливость – значит показать, что она выгоднее несправедливости, что быть справедливым в наших интересах. Но если мы поступаем справедливо, потому что это в наших интересах, то, как почти несомненным считает Причард, мы поступаем так вовсе не потому, что это справедливо. Действительно, у морали не может быть внешнего оправдания; если мы не делаем того, что правильно, ради него самого, и независимо от того, в наших это интересах или нет, то мы не поступаем правильно.

Допущение, которое делает Причард, состоит в том, что понятие того, что в наших интересах, что для нас выгодно, логически независимо от понятия того, что нам справедливо и правильно делать. Если то, что выгодно, также и справедливо, то с точки зрения этики это просто совпадение, счастливая случайность. Делать то, что мы хотим, – это одно; делать то, что мы должны, – другое. Но Причард здесь упускает суть не только аргумента Платона, но и скрытых смыслов греческого морального словаря, который тот использует. Греческий моральный словарь устроен не так, чтобы объекты наших желаний и наши моральные цели были обязательно независимы друг от друга. «Поступать правильно» и «преуспевать в жизни» объединены в таком слове, как εὐδαίµων. Конечно, из одних лишь лингвистических соображений мало что следует. И все же остается вопрос: это современная этика проясняет обоснованное различие, которое упускает греческий моральный словарь, или же это греческая этика отказывается проводить ложное и сбивающее с толку различие? Один из способов ответить на этот вопрос был бы таким.

Этика имеет дело с человеческими действиями. Человеческие действия – это не просто телесные движения. Мы можем распознать как одно и то же человеческое действие поступки, которые выполняются с помощью совершенно разных телесных движений, – так, рукопожатие и вывешивание флага могут оба быть примерами приветствия. И мы можем распознать как одни и те же телесные движения те, что являются примерами очень разных действий – так, движение ног может быть частью бега на состязаниях или бегства в бою. Как же тогда я представляю какой-либо акт поведения как действие, а не как простое телесное движение? Ответ может быть только один: показав, что он служит цели, которая составляет часть или целое намерения действующего лица. Более того, цель действующего лица становится понятной лишь как выражение его желаний и целей.

Рассмотрим теперь, как современная посткантианская этика подчеркивает контраст между долгом и склонностью. Если то, что я делаю, объяснимо в терминах моих желаний, если мои желания приводятся как причины моих действий, то не может быть так, чтобы, делая это, я исполнял свой долг. Следовательно, когда я исполняю свой долг, то, что я делаю, не может быть представлено как человеческое действие, понятное в том же смысле, как обычные человеческие действия. Таким образом, следование долгу становится своей собственной сферой, не связанной ни с чем другим в человеческой жизни. На это ответ такого автора, как Причард, был бы: «Да, действительно, так оно и есть, и предполагать, что может быть иначе, – ошибка». Но теперь мы можем более подойти к позиции Причарда с другой стороны и показать ее исторические корни. Если мы сделаем это, мы увидим постепенное ослабление понятия долга и родственных ему понятий, в котором происходит эволюция от представления о долге как о требовании исполнять определенную роль, служащей цели, полностью понятной как выражение нормальных человеческих желаний (вспомним обязанности отца, моряка или врача); следующим шагом, возможно,