Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

обсуждения Аристотеля. Он состоит в том, что существуют определенные черты человеческой жизни, которые с необходимостью или практически неизбежно одинаковы во всех обществах, и что вследствие этого существуют определенные оценочные истины, которых нельзя избежать. Но в таком упрощенном виде этот тезис может быть понят неверно. Мы не можем, как я уже утверждал, представить себе группу существ, которые соответствовали бы минимальным понятийным условиям, чтобы мы могли правильно назвать их человеческой группой, где не было бы поведения, основанного на правилах, и где нормы, регулирующие это поведение, не подразумевали бы норму правдивости, норму собственности и справедливости и тому подобное. Более того, как я также утверждал, в любой человеческой группе почти невообразимо, чтобы определенные качества, такие как дружелюбие, мужество и правдивость, не ценились, просто потому, что спектр возможных целей для тех, кто не ценит эти качества, слишком ограничен. Однако этот тип аргумента может быть совершенно неверно истолкован как своего рода трансцендентальная дедукция норм для всех времен и всех мест; его можно было бы принять за руководство к поведению для людей, безотносительно к природе общества, в котором они находятся. Этот вывод не просто ошибочен – он основан на неверной трактовке исходных посылок. Поскольку человеческое общество как таковое должно иметь (или обычно имеет) определенные нормы как часть неотъемлемой логической структуры своих действий и своего дискурса, постольку и всякий выбор между различными оценочными возможностями возникает в рамках этой структуры и в контексте данных норм. Следовательно, эти нормы не могут дать нам оснований для выбора одной возможности вместо другой. Говоря конкретнее, человеческое общество предполагает язык; язык предполагает следование правилам; а такое следование правилам предполагает норму правдивости. Ложь как форма человеческого действия, как часто отмечают, логически предполагает норму правдивости. Но хотя лжец своей практикой тем самым подтверждает существование той самой нормы, которую он нарушает, этим он лишь показывает, что наличие нормы открывает возможности как для лжи, так и для правды. Существование этой нормы ничем не помогает в качестве руководства в конкретный момент недоумения, стоит ли нам солгать или сказать правду. При этом одна и та же общая норма допускает не только разные личные выборы, но и существование совершенно разных кодексов честности. А значит, глубоко заблуждается тот, кто считает, что анализ этих общих для всех людей норм может дать руководство, как жить.

И обрисовывая конкретные личные и социальные альтернативы в определенной ситуации и заложенные в них возможности добра или зла, мы по сути и формулируем практические вопросы и ответы. В этой задаче мнимые альтернативы «исторического релятивизма» и «норм для человека как такового» едва ли возникают. Ведь, разумеется, когда я ищу критерии для своих решений, я ищу именно критерии, а не что-то еще; я ищу руководство объективного рода, не только для меня, но для любого – то есть для любого в моей ситуации. Но чем больше я конкретизирую свою ситуацию, тем больше я ищу руководства для людей, принадлежащих именно моему времени и месту – или другим временам и местам, достаточно схожим в существенных отношениях. Я всегда буду сталкиваться с двумя опасностями. Если я достаточно абстрагируюсь, я смогу охарактеризовать свою ситуацию в терминах, совершенно оторванных от любого конкретного времени и места, но, поступив так, я не решу свою проблему, а лишь перемещу ее. Ведь эту крайне общую форму проблемы и решения затем придется переводить обратно на язык конкретики, и реальной проблемой станет то, как это сделать. Если же я не недостаточно абстрагируюсь, я всегда буду рисковать стать жертвой того, что принимается как должное в конкретной ситуации. Я буду рисковать выдать то, что является всего лишь мировоззрением одной социальной группы, за часть понятийной структуры для человека как такового.

И Платон, и Аристотель полагают, что могут извлечь практическое руководство из прояснения необходимой понятийной структуры человеческой жизни; и эта ошибка маскируется и усиливается тем, что они приспосабливают формы описания, которые использовались для греческого полиса и хорошо для этого подходили, так, чтобы они служили формами описания человеческой жизни как таковой. Но это не только их недостаток. Некоторые более поздние авторы по моральной философии предполагали, что проблемы можно ставить в терминах, которые каким-то образом независимы от любой социальной структуры. Это предположение служит одним из корней веры в существование двух различных сфер жизни: одной – для «морали», другой – для «политики». Но, по сути, любой набор моральных оценок включает в себя либо нейтральность по отношению к социальной и политической структуре, в рамках которой он сделан, либо согласие с ней, либо несогласие. В случае же несогласия моральная оценка предполагает определенную приверженность некой альтернативе. Что поражает в Платоне и Аристотеле, так это единство морали и политики в их трудах. И все же именно это единство в конечном счете предает их идеалы.

И Платон, и Аристотель, что вполне естественно, принимают как должное социальную структуру полиса: рабы исключены из политики, ремесленники и земледельцы находятся внизу, над ними – класс побогаче, а у власти – некая элита. Поскольку вопросы, которые они ставят, и понятия, которые они используют, предполагают существование полиса и его социального единства, ни один из них не хочет замечать его реального упадка. Выступая выразителями его единства, они игнорируют или недолюбливают неоднородность греческого общества. Понятие общего интереса принимается как само собой разумеющееся. Консерватизм Аристотеля, конечно, сильно отличается от платоновского. Идеализация Платоном полиса, совершенно не похожего на реальность IV века, означает, что политика превращается в дело случая: философ-царь должен по счастливой случайности оказаться в нужное время и в нужном месте. Те современные критики Платона, которые клеймили его как фашиста, не поняли главного. Ведь сущность фашизма в том, что он прославляет и поддерживает некий существующий правящий класс; сущность же политического платонизма состояла в том, что он подвергал уничтожающей критике любую политическую реальность. Собственная политическая неудача Платона в Сиракузах, где его визиты раз за разом наталкивались на глухую стену реальности, коренилась не просто в сиракузских условиях или в природе полиса, но в самом учении Платона. Можно уступить критикам и назвать Платона реакционером или консерватором, но, если бы все реакционеры были платониками, революционерам жилось бы очень легко.

С Аристотелем же дело обстоит иначе. В его эмпирически обоснованной «Политике» мы гораздо ближе к реальным государствам и их устройству. Но в двух отношениях Аристотель готов замечать реалии полиса даже меньше, чем Платон. Масса простых людей предстает у Платона как управляемая желаниями, которым нет места в справедливом государстве; в «Государстве»