Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

он настаивает, что умеренность во внешних благах – единственная гарантия того, что не будешь страдать от их потери, и что свобода от сильных желаний – это условие получения удовольствия. Все традиционные добродетели возвращаются в правах как средства для достижения удовольствия, и пропасть между стоическим бесстрастием (ἀπάθεια) и эпикурейской безмятежностью (ἀταραξία), на словах – широкая, на деле оказывается узкой. Практический атеизм Эпикура делает его не таким напыщенным, как стоики, а его высокая оценка дружбы делает его привлекательной личностью, но стремление к спокойной жизни и отрыв от социально ориентированной морали Платона и Аристотеля проявляются в той же мере, что и у стоиков.

И эпикурейство, и стоицизм – это удобные и утешительные учения для частных жителей больших, безличных царств и империй эллинистического и римского миров. Стоицизм дает лучшее обоснование для участия в общественной жизни, а эпикурейство – для ухода от нее. Оба учения помещают человека в контекст космоса, а не местного сообщества. Оба выполняют свою функцию в мире, где важнее избегать страданий, чем искать удовольствия. В римском мире обе философии выполняли роль, которую не могла взять на себя римская религия. Римская религия по своей сути была объединяющим культом, в котором боги домашнего очага, боги бывших независимых народов и боги империи своим единством выражали общую иерархию. Ранние римские правители говорят со своей позиции отцов и консулов; и если они используют религию для манипулирования плебеями, то это, по крайней мере, та религия, которую разделяют и они сами. Но довольно скоро положение дел меняется. Уже Полибий писал: «То же самое, что осуждается у всех других народов, именно богобоязнь, у римлян составляет основу государства. И в самом деле, это у них облекается в столь грозные формы и в такой мере проходит в частную и государственную жизнь, что невозможно идти дальше в этом отношении. Многие могут находить такое поведение нелепым, а я думаю, что римляне имели в виду толпу. Правда, будь возможность образовать государство из мудрецов, конечно не было бы нужды в подобном образе действий; но так как и всякая толпа легкомысленна и преисполнена нечестивых вожделений, неразумных стремлений, духа насилия, то только и остается обуздывать ее таинственными ужасами и грозными зрелищами».[56]

Когда религия становится таким манипулятивным инструментом, представители среднего и высшего классов оказываются не в состоянии разделять ту веру, которую они используют в политических целях. Им нужны верования, которые рациональны по их собственным меркам и которые оправдают то, что когда-то оправдывала сама «римскость» (Romanitas), или же обосновывают отказ от общественного долга. Этим потребностям великолепно отвечали стоицизм и эпикурейство. Сенека и Марк Аврелий олицетворяют общественную сторону стоицизма; Лукреций – освобождающие качества эпикурейства.

Учения римских высших классов, однако, уязвимы в одном ключевом отношении. Учения о бесстрастии и безмятежности бесполезны как совет для тех, кто и так не имеет собственности и не в состоянии стать гедонистом. Эти люди жили в бедности, страдали от болезней и целиком зависли от воли своих правителей, а часто и просто хозяев. Но они тоже искали ответы на вопросы, как им жить и какими могут быть в их случае добродетель и счастье. Одни находили ответ в мистических культах, но для подавляющего большинства он пришел с христианством.

Глава 9. Христианство

«Бог не может говорить ни о чем, кроме себя». Это высказывание Леона Блуа о Библии – важная полуправда. Библия – это история о Боге, в которой люди предстают как второстепенные персонажи. Афоризм Блуа упускает из виду богатый передний план из племенных преданий, ближневосточной царской власти, пророчеств и ритуалов, еды, питья, секса и смерти, которые и составляют описанные в ней события. Но то, что все это – лишь передний план, становится очевидно, стоит нам убрать из этой истории Бога: ведь тогда останется только хаотическое нагромождение персонажей и событий, в котором теряется всякая связь. Это единство Библии легко недооценить; один из способов показать его важность – это пересмотреть некоторые социологические тезисы о религии.

Мифы, как говорят нам антропологи, отражают социальный уклад и структуру. Вместе с ритуалом миф дает людям средство показать самим себе формы своей коллективной жизни. Если мы зададим обществу ключевой вопрос: «Что для кого свято?», мы вскроем различные нормы, которые определяют общественную жизнь. Именно эта мысль вдохновляла Дюркгейма и его учеников в их работах о религии, особенно о религии относительно примитивной. Эта же мысль в равной степени применима и к современной американской религии, если мы посмотрим, как она достигла своего господствующего положения: она сыграла ключевую роль, навязывая нормы американской однородности разнообразию иммигрантов, и, выполняя эту роль, преобразила свое собственное содержание. Но этот подход, очевидно, становится источником большого недопонимания, если мы предположим, что он может дать нам исчерпывающее понимание тех религий, которые пережили один народ или одно общество. В таких религиях мы находим набор верований и практик, который становится относительно независимым от конкретных форм общественной жизни. Именно по этой причине мы вправе ожидать, что таким религиям будет свойственна значительная гибкость и адаптивность в поведении. Мы вправе ожидать, что обнаружим у них огромную способность уживаться с совершенно разными моральными нормами в разные времена и в разных местах.

Если именно таких свойств нам следует ожидать от религий, которые пережили породившие их общества, то в первую очередь мы должны ожидать их от иудеохристианской традиции. И мы не будем разочарованы. Последовательное выражение форм жизни древнееврейских племен, эллинистической монархии, римского имперского пролетариата, бюрократии эпохи Константина и длинного списка их преемников в итоге создает теологию, способную вместить в себя очень широкий спектр этических воззрений. Для эпохи, подобной нашей, которую постоянно призывали находить решения ее проблем в христианской морали, возможно, станет своего рода облегчением осознать, что вся проблема христианской морали в том, чтобы сперва выяснить, в чем же она, собственно, состоит. То, что, по мнению епископов и журналистов, должно существовать где-то – если не на каменных скрижалях, то по крайней мере в виде чего-то несомненно прочного, – на поверку оказывается почти столь же неуловимым, как Снарк. И все же, говоря о непрерывной традиции и единой религии, мы, по-видимому, предполагаем некое единство. Это единство заключается в определенных темах, которые, хотя и могут служить фоном для самых разных норм и моделей поведения, все же создают совершенно особый, характерный контекст. По существу, эти темы таковы.

Бог – наш отец. Бог повелевает нам повиноваться ему. Мы должны повиноваться Богу, потому что он знает,