Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

благо, и единственное служение этому богу – это практика добродетели. Что означала такая независимость, показывают жизнь Диогена в бочке и его ответ на вопрос Александра, может ли тот что-то для него сделать: «Да, отойди, не заслоняй мне солнце». Именно это желание Диогена жить с простотой животного и его прозвище «собака» (ὁ κύων) и дали название этой школе – «киники». (Именно отсюда и связь с современным «цинизмом»: киники стремились вскрыть истинную подоплеку всех общепринятых ценностей.)

Аристипп из Кирены исходит из допущения о тождественности стремления к добродетели и стремления к εὐδαιµονία. Он отождествляет εὐδαιµονία с удовольствием, но при этом считает, что избыток удовольствия ведет к страданию, а ограничение желаний – необходимое условие их удовлетворения. Среди учеников Аристиппа, которых называли киренаиками, пожалуй, самой значительной фигурой был Гегесий. Он развил последний пункт до такой степени, что стал утверждать, что цель жизни – это отсутствие страдания, а не поиск удовольствия. Более того, он верил, что условием отсутствия страданий является воздержание от реальных удовольствий. Говорят, что, когда Гегесий читал лекции в Александрии, его речи так действовали на слушателей, что многие из них кончали с собой, и в конце концов ему было запрещено читать лекции.

Уже в учениях киников и киренаиков заметна тенденция, которая гораздо сильнее проявится у стоиков и эпикурейцев. Для Платона и Аристотеля, хотя связь добродетели и счастья и могла быть проблемой, их фундаментальной предпосылкой было то, что эта связь существует и ее нужно прояснить. Если добродетель не ведет к счастью, она лишается своего τέλος, становится бессмысленной; если счастье не связано с практикой добродетели, оно не может быть счастьем для человека как нравственного существа. Счастье и добродетель у них не тождественны, но и не полностью независимы друг от друга. Однако и у киников, и у киренаиков мы видим тенденцию сводить одно к другому и, по сути, пользоваться только понятием добродетели либо только понятием счастья. Это разделение добродетели и счастья, что интересно, сопровождается значительным упором на самодостаточность, на избегание разочарований, а не на поиск реальных благ и удовольствий, на независимость от случайных ударов судьбы. И такой упор, возможно, дает нам тот самый ключ, который нужен для понимания этого разделения. Ощущение, которое возникает при чтении свидетельств о постсократической философии, сохранившихся у таких авторов, как Диоген Лаэртский и Цицерон, – это ощущение распавшегося социального мира, в котором растерянных правителей больше, чем когда-либо прежде, участь рабов и неимущих остается в целом прежней, а для гораздо большего числа представителей среднего класса неуверенность и отсутствие надежды становятся главными чертами жизни.

Это приводит к интересному выводу: возможность соединить добродетель и счастье зависит не столько от самих понятий, сколько от форм общественной жизни, в рамках которой эти понятия осмысляются. Возьмем два крайний случая. Первый – это такой тип общества, в котором правила и цели настолько согласованы, что относительно легко и соблюдать эти правила, и достигать этих целей. Хорошо интегрированное традиционное общество подходит под это описание. Достижение идеалов гомеровского героя или феодального рыцаря не вступало в фундаментальный конфликт с общественными правилами. Второй – это общество, которое все еще сохраняет традиционные правила честности, но в которое уже проникли соревновательные и стяжательские идеалы капитализма, так что добродетель и успех в нем совмещаются с трудом. Могут существовать и промежуточные типы общества, в которых цели и правила расходятся лишь для некоторых групп. С точки зрения каждого из этих обществ соотношение между добродетелью и счастьем будет выглядеть совершенно по-разному. В одном случае мы обнаружим, что добродетель и счастье настолько тесно связаны, что одно является как минимум средством для другого или даже его неотъемлемой частью. В другом мы увидим полный разрыв, который сопровождается призывами так называемых моралистов ценить добродетель, а не счастье, и так называемых реалистов (которых моралисты, что показательно, называют «циниками») – ценить счастье, а не добродетель. Хотя оба слова сохранятся, одно из них начнут определять через другое, и в такой ситуации оба понятия неизбежно обеднеют и в какой-то мере утратят свой смысл. Чтобы понять эту ситуацию, мы должны рассмотреть взаимосвязь между правилами и целями, а для этого сперва нужно прояснить различие между ними.

Есть правила, без которых человеческая жизнь как таковая не могла бы существовать, и есть другие правила, без которых она не могла бы продолжаться даже в минимально цивилизованной форме. Это правила, связанные с правдивостью, сдерживанием обещаний и элементарной справедливостью. Без них не было бы той арены, на которой могли бы преследоваться собственно человеческие цели, но сами по себе эти правила никоим образом не дают нам этих целей. Они говорят нам, как себя вести, в том смысле, что говорят, чего не следует делать, но не дают нам никаких позитивных ориентиров. Они задают нормы, которым должно соответствовать любое наше действие, но не говорят, какие именно действия совершать. То, какие действия нам следует совершать, зависит от наших целей и от того, в чем мы видим наши блага. В общем, «счастье» – это категория, связанная с целями, а «добродетель» – с правилами. Было бы ошибкой полагать, что, устанавливая это различие между правилами и целями, мы также разграничиваем общественную и частную сферы в морали. Хотя цели, в отличие от правил, часто кажутся делом личного выбора, на деле это не всегда так. Существуют как общества с общими, навязанными целями, так и те, что в значительной степени оставляют их выбор на усмотрение человека. Более того, возможны частные нововведения как в сфере целей, так и в сфере правил. Однако одно остается верным: разрыв между правилами и целями неизбежно отразится на взаимоотношениях между частной и общественной жизнью. Ведь там, где соблюдение правил почти не связано с достижением целей, оно либо становится бессмысленным, либо превращается в самоцель. Если оно превращается в самоцель, то соблюдение правил может стать личным идеалом для человека, а не просто требованием общественной морали. Если же достижение целей, в свою очередь, оказывается почти не связанным с соблюдением правил, то цели оказываются оторванными от требований общественной сферы. Они порождают другие, соперничающие с первыми, частные идеалы. В такой ситуации естественно будет воспринимать стремление к удовольствию и к добродетели как взаимоисключающие альтернативы. Более того, долгосрочные проекты, зависящие от общественного согласия по поводу правил и целей, будут казаться гораздо менее осуществимыми, чем краткосрочные. Моральные советы, скорее всего, будут либо в духе «срывайте розы поскорей», либо в духе «делай, что должно, невзирая на последствия». Девиз Fiat justitia, ruat