Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

caelum («Да свершится справедливость, даже если небеса рухнут») – это бессмысленная риторика, если только не кажется, что небеса и вправду могут рухнуть. Мы видим эти альтернативы воплощенными в частных этиках киников и киренаиков. Позже они вырастут в универсальные учения стоиков и эпикурейцев.

Для основателей и реформаторов стоицизма – Зенона, Клеанфа и Хрисиппа – мораль становится непостижимой в отрыве от космологии. Вселенная для них одновременно материальна и божественна. Первоматерия вселенной, огонь, преобразуется в различные состояния под действием всеобщего разумного принципа, Логоса, который и есть божество. В этом преображении вселенной повторяется регулярный цикл, который снова и снова завершается мировым пожаром, где изначальный огонь кладет конец одному периоду и начинает другой. Каждый из этих циклов идентичен, а потому каждое событие во вселенной повторяется бесконечно. Поскольку человек – неотъемлемая часть вселенной, это вечное возвращение относится и к человеческой истории. Бесконечное число раз в прошлом я уже писал эти слова, и бесконечное число раз в будущем я напишу их снова. А вы уже читали их и будете читать их вновь – точно так же, как сейчас.

Поскольку человеческая природа – это часть природы вселенной, закон, управляющий вселенной, закон божественного Логоса, дает и тот закон, которому должны соответствовать поступки человека. Но сразу же возникает очевидный вопрос. Если человеческая жизнь вечно движется по предопределенному циклу, как люди могут не подчиняться космическому закону? Какие у них есть альтернативы? Ответ стоиков таков: люди как разумные существа могут осознать законы, которым они и так с необходимостью подчиняются. Добродетель заключается в осознанном согласии с неизбежным порядком вещей, а порок – в сопротивлении ему. Чтобы лучше понять, что это значит, рассмотрим, как стоики решали проблему зла.

Поскольку все создано действием божественного принципа, и этот принцип всецело и бесспорно благ, отсюда следует, что в мире не может быть зла. Но зло существует. Как это возможно? Ответный довод стоиков, по сути, заключается в том, что зло на самом деле и не возникает. Целый ряд аргументов, которым позже предстоит вновь появиться в христианской теологии, впервые выходит на сцену в стоическом облачении. Хрисипп доказывал, что в паре противоположностей ни одна из них немыслима без другой, так что добро и зло нуждаются в существовании друг друга. А раз так, то зло, будучи необходимым условием для появления добра, с точки зрения более общей схемы на самом деле вовсе не является злом. Из этого Хрисипп выводит невозможность удовольствия без страдания и добродетели без порока. Мужество не могло бы существовать без трусости, а справедливость – без несправедливости. Действительно, мы называем поступки трусливыми или несправедливыми, исходя не из самого действия, а из намерения действующего лица. Один и тот же поступок, в смысле одного и того же физического действия, может быть трусливым, если совершен с одним намерением (человек хочет лишь спасти себя), и мужественным, если совершен с другим (человек стремится предотвратить борьбу, даже ценой собственной репутации смельчака).

Теперь мы можем понять, почему стоики считали, что детерминизм совместим с верой в то, что люди могут либо соглашаться, либо не соглашаться с божественным законом. Предопределен весь физический мир, включая людей, поскольку они – часть этого мира. А вот что, по-видимому, избегает предопределения, так это человеческое согласие или несогласие с ходом вещей, выраженное в форме намерения. Даже если я внутренне не согласен и бунтую против предопределенного хода природы, мое физическое поведение все равно будет ему соответствовать. «Ducunt volentem fata, nolentem trahunt» («Желающего судьба ведет, нежелающего – тащит»), – писал позднее Сенека.

В какой же форме предстает божественный закон, к согласию с которым нас призывают? Как закон природы и разума. «Природа» здесь – это уже совсем не то понятие, что у Платона или Аристотеля. Оно указывает на космический статус морального закона; как и прежде, оно противопоставляется «обычаю» как чему-то чисто местному. Но теперь моральный закон и физическая вселенная имеют общий источник, что вновь предвосхищает христианство. Природа и разум призывают нас к соблюдению четырех традиционных добродетелей: благоразумия, мужества, умеренности и справедливости. Но для стоиков нельзя обладать одной из них, не обладая всеми. Добродетель едина и неделима. Нельзя обладать ею частично; человек либо добродетелен, либо нет. Между людьми проходит единственная разделительная черта. Прежде всего, добродетель следует искать только ради нее самой. Как говорит Диоген Лаэртский, «добродетель заслуживает стремления сама по себе, а не из страха, надежды или иных внешних причин».[55] К удовольствию же, напротив, вовсе не следует стремиться. Клеанф считал, что его нужно активно избегать; большинство же стоиков – что его следует просто игнорировать. Желание, надежда и страх, удовольствие и боль – противны разуму и природе; следует культивировать бесстрастное отсутствие желаний и безразличие к удовольствию и боли. Это состояние стоики называли «бесстрастием».

Что же тогда делать? Как в действительности себя вести? Человек не обращает внимания на все соблазны внешних благ и потому не подвержен страданию от их потери. Тем самым достигается душевный покой. (Отсюда и более позднее использование прилагательного «стоический»). В мире в целом человек не обращает внимания на те различия между людьми, которые являются лишь следствием внешних обстоятельств. Существует одна божественная вселенная, одна разумная человеческая природа, а потому и одно правильное отношение ко всем людям. Стоик – гражданин космоса (κόσµος), а не полиса (πόλις).

Если мы обратимся к эпикурейству в ожидании резкого контраста, то обнаружим, что самое поразительное в нем – это в конечном счете не различие, а сходство со стоицизмом. На первый взгляд в глаза, конечно, бросаются именно различия. Мораль существует во вселенной, которая ей чужда, а не, как у стоиков, во вселенной, где она является высшим проявлением. Атомизм, который Эпикур наследует у Демокрита и завещает Лукрецию, – это теория слепого физического детерминизма. Моральные выводы из атомизма носят негативный характер: боги не управляют человеческой жизнью и не интересуются ею. Они обитают отдельно и сохраняют безразличие, а у природных явлений есть физические, а не богословские объяснения. Мор – это не наказание, а молнии – не предостережения. Мораль связана со стремлением к удовольствию, а не, как у стоиков, со стремлением к добродетели независимо от удовольствия. В самом деле, для Эпикура добродетель – это просто искусство получения удовольствия. Но затем Эпикур говорит, что многие удовольствия, если стремиться к ним безрассудно, влекут за собой большие страдания, тогда как некоторые страдания стоит перетерпеть ради последующих удовольствий. Далее он, подобно киникам, утверждает, что отсутствие страдания – большее благо, чем активные удовольствия. Более того,