Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

не единственный критерий. То, как вы их выигрываете, также принимается во внимание. Но ссылаться на эти критерии можно только потому, что существует установленная практика игры, и только тем, кто разделяет ту социальную жизнь, в которой эта практика установлена. Представьте себе народ, который не имеет понятия игры и потому не может усвоить соответствующие критерии. Все, что они могли бы уловить, – это то, что слово «хороший» обычно используется в контекстах, где выражается одобрение. Их философы, вполне естественно, создали бы теории о значении слова «хороший», суть которых в том, что его употребление состоит в выражении одобрения. И эти теории неизбежно упустили бы значительную часть сути.

В греческой этике происходит нечто аналогичное этой воображаемой ситуации. Мы начинаем с общества, в котором употребление оценочных слов привязано к понятию исполнения социально установленной роли. Мы можем представить себе общество, для которого это верно в гораздо более значимом смысле, чем для вымышленного общества, изображенного в гомеровских поэмах, или для реальных обществ, нашедших в них отражение. Здесь существительные и глаголы, к которым прилагаются оценочные прилагательные и наречия, всегда и неизменно были бы теми, что обозначают роли и деятельность по их исполнению. Вследствие этого все употребления слова «хороший» будут принадлежать к тому классу прилагательных, значение и сила которых зависят от значения существительного, к которому они прилагаются. Мы можем понять этот класс, противопоставив его классу прилагательных, значение и сила которого не являются столь зависимыми. Таковы, например, слова для обозначения цвета. Мы можем сделать их бессмысленными, присоединив их к существительному, которое не может придать им никакого смысла, если используется в своем обычном значении (например, «розовое рациональное число»), но когда они присоединяются к любому существительному так, что образуют осмысленную фразу, их значение не зависит от значения этого существительного. Из-за этого я могу в таких случаях обоснованно вывести «Это есть XY» и «Это есть X», и «Это есть Y». (Так, из «Это красная книга» следует, что «Это красное» и «Это книга»). Но существуют также прилагательные, для которых это неверно, где сила прилагательного зависит от значения конкретного существительного, к которому оно прилагается, потому что критерии правильного применения прилагательного варьируются в зависимости от значения существительного и определяются им. Таково слово «хороший» в тех употреблениях, которые связаны с исполнением роли. Критерии для правильного применения выражений «хороший пастух», «хороший полководец» и «хороший флейтист» определяются критериями для применения слов «пастух», «полководец» и «флейтист». Обучаясь описывать социальную жизнь, человек также обучается ее оценивать. Более того, существует ряд употреблений слова «хороший», где можно найти такие безличные и объективные критерии: двумя такими примерами могут служить «хорош в» для навыков и «хорош для» для лекарств или инструментов, средств, эффективных для заданных целей. В обществе, ограниченном этими употреблениями, вся оценка была бы вопросом применения критериев, которые человек не волен был бы выбирать по своему усмотрению.

Употребление оценочных слов в таком обществе напоминает их употребление теми, кто оценивает исполнение в игре. В обоих случаях существуют принятые стандарты; в обоих случаях освоение словаря, необходимого для описания и понимания игры, логически неотделимо от усвоения этих стандартов. В обоих случаях тот факт, что стандарты объективны и безличны, не противоречит разногласиям в оценках и даже неразрешимым спорам. Это происходит потому, что существует ряд критериев, по которым мы судим об исполнении, а не один-единственный критерий для каждой роли или навыка. Так, при оценке бэтсмена мы можем расходиться во мнении о том, какой вес придать способности к импровизации в сравнении с владением определенным ударом, а при оценке полководца – какой вес придать умению организовывать снабжение в сравнении с тактическим блеском на поле.

Как в случае с оценкой игр мы могли представить себе социальную группу, в которой употребление оценочных слов было утрачено, так мы можем представить и общество, в котором традиционные роли больше не существуют и соответствующие оценочные критерии больше не используются, но сами оценочные слова сохранились. В обоих случаях все, что остается от оценки, – это смысл одобрения, привязанный к словам. Слова начинают использоваться как знаки того, что говорящий указывает на свои вкусы, предпочтения и выбор. Если бы мы понимали философский анализ как анализ того, как понятия фактически используются в обыденной речи, то мы вполне могли бы попасть в интересную ловушку. Ибо если бы мы настаивали на том, чтобы считать значением слова «хороший» только те черты его употребления, которые присутствуют в каждом случае, то мы, естественно, пришли бы к выводу, что сущностное значение слова задается его функцией – хвалить, выражать одобрение или указывать на выбор. И тогда его связь с безличными и объективными критериями показалась бы нам вторичной, необязательной и случайной. Или мы могли бы попасть в противоположную ловушку, предположив, что, поскольку слово «хороший» во многих стандартных случаях используется осмысленно, только если применяется в соответствии с безличными и объективными критериями, все употребления, в которых оно оторвано от таких критериев, слишком неважны, чтобы их принимать всерьез. Но на самом деле, если мы не увидим в этих двух употреблениях две последовательные стадии исторического повествования, мы упустим значительную часть сути слова «хороший». Говоря об историческом повествовании, я имею в виду такое, в котором позднейшую часть невозможно понять, пока не изложена предыдущая, и в котором мы не поймем и предыдущую, пока не увидим, что то, что за ней последовало, было возможным продолжением того, что было раньше. Употребление слова «хороший», когда оно используется только или в основном как выражение одобрения или выбора, невозможно понять, кроме как в качестве пережитка периода, когда его употребление регулировалось безличными, невыбранными критериями, потому что у него нет никакого отличительного употребления или функции, чтобы отличить его от простого приказа или выражения одобрения. Сказать «это хорошо» было бы равносильно тому, чтобы сказать «выбери это» или «мне нравится вот это». Эту кажущуюся избыточность слова «хороший» можно было бы объяснить, указав на его пропагандистские возможности. Употребление слова «хороший» на самом деле говорит не больше, чем слова человека, который прямо объявляет о своем выборе или предпочтении, но человек может ухитриться создать впечатление, что он говорит нечто большее, и тем самым придать престиж своему заявлению, используя слово «хороший». Согласно этой точке зрения, «хороший» – это статусный символ для выражения выбора. Но эта теория на самом деле обнаруживает свою слабость, ибо почему слово «хороший» должно обладать таким статусом? Почему оно должно нести такой престиж? Ответ может быть только один: оно несет в себе особый статус, унаследованный из своего прошлого;