Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

других. Но он ни в чем не нуждается, он замкнут в своей добродетели. Следовательно, дружба для него всегда будет своего рода обществом взаимного морального восхищения, и именно такую дружбу и описывает Аристотель. И это вновь проливает свет на социальный консерватизм Аристотеля. Каким может быть идеальное общество для человека, чей идеал настолько эгоцентричен, как у Аристотеля?

Проявление добродетели, конечно, для Аристотеля не является самоцелью. Добродетели – это склонности, которые проявляются в поступках, демонстрирующих человеческое совершенство. Но предписания «Будь добродетелен», «Будь мужествен», «Будь величав» не говорят нам, к чему стремиться; они скорее указывают, как мы должны себя вести, преследуя свою цель, какой бы она ни была. Но какой должна быть эта цель? В чем же, после всего этого, заключается εὐδαιµονία? Каков τέλος человеческой жизни? Утверждение, которое Аристотель воспринимает очень серьезно, но в итоге все же отвергает, – это тезис об удовольствии. В этом вопросе ему приходится спорить с двумя типами оппонентов. Спевсипп, непосредственный преемник Платона на посту главы Академии, доказывал, что удовольствие ни в коем смысле не является благом. Евдокс-астроном, также ученик Платона, напротив, считал, что удовольствие – это высшее благо. Аристотель хотел опровергнуть позицию Спевсиппа, не становясь при этом уязвимым для аргументов Евдокса. Его доводы в пользу того, что удовольствие – благо, или по крайней мере некоторые удовольствия – благо, отчасти являются опровержением позиции Спевсиппа. Утверждать, например, что удовольствия дурны, потому что некоторые из них вредны для здоровья, – все равно что утверждать, что здоровье дурно, потому что иногда стремление к здоровью мешает стремлению к богатству. Аристотель также указывает на тот факт, что все стремятся к удовольствию, как на доказательство того, что оно является благом. Он приводит и другой аргумент: удовольствие получают от того, что он называет «беспрепятственной деятельностью». Под ней он понимает деятельность, которая достигает своей цели и хорошо выполнена. Каждый, утверждает он, получает удовольствие от беспрепятственной деятельности; каждый желает, чтобы его деятельность была беспрепятственной; следовательно, каждый должен рассматривать удовольствие как благо. Но на деле удовольствие, по-видимому, сопровождает любую деятельность и является единственным, что их всех объединяет; Аристотель на мгновение оказывается близок к позиции Евдокса, и некоторые ученые считают, что в VII книге «Этики» именно эту позицию он и занимает. Но, по крайней мере в X книге, он приводит доводы против этой позиции, хотя даже здесь он, очевидно, озадачен связью удовольствия и τέλος человеческой жизни. Причина его замешательства ясна. Удовольствие, несомненно, удовлетворяет одним критериям, которым должно удовлетворять все, что претендует на роль такого τέλος, но столь же несомненно не удовлетворяет другим. Мы получаем удовольствие от того, что делаем хорошо (снова беспрепятственная деятельность), и, таким образом, получение удовольствия от деятельности – это критерий того, что мы делаем ее так, как желали, то есть достигаем τέλος этого действия. Такой τέλος должен быть основанием для действия, а то, что мы получим удовольствие, – это всегда основание для действия, даже если и не всегда решающее. Удовольствие также не только является объектом стремления почти каждого и потому кажется универсальным τέλος, но оно и не может быть средством для чего-то иного. Мы не ищем удовольствия ради чего-то еще, что можно было бы из него извлечь. В то же время у удовольствия есть характеристики, которые делают его непохожим на τέλος. Оно не завершает и не прекращает деятельность; то есть удовольствие, которое мы получаем от дела, – это не знак того, что мы достигли цели и должны остановиться. Напротив, получение удовольствия – это причина для продолжения деятельности. Более того, не существует никакого конкретного действия или набора действий, которые можно было бы указать как способы получения удовольствия. Удовольствие приносит множество разных видов деятельности, и потому объявить удовольствие τέλος – само по себе не дало бы нам основания выбирать один вид деятельности, а не другой. Но именно в этом и состоит функция τέλος. И наконец, удовольствие, которое мы получаем от деятельности, неотделимо от самой деятельности; наслаждаться чем-либо – это не значит делать что-то и при этом испытывать некое сопутствующее переживание, которое и есть удовольствие. Наслаждаться игрой – это не значит играть и вдобавок испытывать какие-то ощущения, которые и были бы удовольствием. Наслаждаться игрой – это просто хорошо играть и не отвлекаться, быть, как мы говорим, полностью вовлеченным в игру. Таким образом, мы не можем определить удовольствие как τέλος, внешний по отношению к деятельности, к которому деятельность была бы средством. Удовольствие, говорит Аристотель в запоминающейся, но мало что проясняющей фразе, сопутствует τέλος, «подобно красоте у [людей] в расцвете лет».

Разные деятельности – разные удовольствия; какие же тогда выбрать? Деятельности добродетельного человека. Но какими они будут? «Если же счастье – это деятельность, сообразная добродетели, то, конечно, наивысшей, а такова, видимо, добродетель наивысшей части души». Высшее в нас – это ум, а характерная деятельность ума – это θεωρία, то созерцание, которое имеет дело с неизменными истинами. Такое созерцание может быть непрерывным и приятным – это, как безапелляционно заявляет Аристотель, «доставляющая наибольшее удовольствие» форма деятельности. Это самодостаточное занятие. У него нет практического результата, так что оно не может быть средством для чего-то иного. Это деятельность досуга и мирного времени, а досуг – это время, когда мы делаем что-либо ради него самого, так как дела существуют ради досуга, а война – ради мира. И поскольку созерцание имеет дело с неизменным и вневременным, оно имеет дело с божественным. Аристотель следует за Платоном и многими другими в греческой мысли, отождествляя неизменность и божественность.

Так удивительным образом целью человеческой жизни оказывается метафизическое созерцание истины. Трактат, который начался с критики платоновской концепции идеи блага, приходит в конце примерно к такому же презрению к чисто человеческому. Внешние блага необходимы лишь в ограниченной степени, и богатство нужно лишь умеренное. Таким образом, вся человеческая жизнь достигает своей высшей точки в деятельности философа-созерцателя с приемлемым доходом. Банальность этого вывода не может не бросаться в глаза. Почему же он к нему приходит? Один из ключей – в аристотелевском понятии самодостаточности. Деятельность человека в его отношениях с другими людьми для Аристотеля в конечном счете подчинена именно ей. Человек, может быть – и является – общественным и политическим животным, но его социальная и политическая деятельность не является главным. И все же, кто может жить с такой степенью досуга и богатства и такой степенью отстраненности от внешних дел? Очевидно, лишь немногие. Однако для Аристотеля это едва ли было возражением: «большинству людей