Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

перестают быть той сферой, в которой протекает нравственная жизнь. Для Лютера сообщество – это лишь сцена для вечной драмы спасения; светские дела находятся под властью государя и властей, которым мы должны повиноваться. Но наше спасение зависит от чего-то совершенно иного, нежели то, что принадлежит кесарю. Структуру этики Лютера лучше всего понять так. Единственные истинные моральные правила – это божественные заповеди; и эти заповеди понимаются в духе Оккама – то есть у них нет иного рационального основания или оправдания, кроме того, что они являются повелениями Бога. Повиновение таким моральным правилам не может быть удовлетворением наших желаний, ибо наши желания отражают глубокую испорченность нашей природы, и потому существует естественное противоречие между тем, чего мы хотим, и тем, что повелевает нам Бог. Человеческие разум и воля не могут исполнять Божьи повеления, поскольку они порабощены грехом; следовательно, мы вынуждены действовать вопреки разуму и вопреки нашей природной воле. Но это мы можем сделать только по благодати. Мы спасаемся не делами, ибо ни одно из наших дел никоим образом не является благим. Все они рождены из греховного желания.

Трудно представить себе большую противоположность Аристотелю, который, по словам Лютера, был «тем шутом, который сбил церковь с пути истинного». Подлинное преображение индивида – целиком внутреннее; главное – предстоять Богу в страхе и трепете как оправданный грешник. Из этого не следует, что нет действий, которые Бог повелевает, и других, которые он запрещает. Но важно не совершенное или несовершенное действие, а вера, которая двигала человеком. Однако существует много действий, которые не могут быть плодом веры; к ним относится любая попытка изменить правящие силы в социальной структуре. Требование Лютера обращать внимание лишь на веру, а не на дела, сопровождается запретами на определенные виды дел. Он осуждал крестьянские бунты и призывал князей истреблять крестьян, восставших против законной власти. Единственная свобода, которой он требует, – это свобода проповедовать Евангелие; все значимые события связаны с психологическим преображением верующего индивида.

Хотя по многим отдельным пунктам его учения у Лютера были средневековые католические предшественники, он хвастался – и не без оснований, – что ему нет равных в отстаивании абсолютных прав светской власти. В этом и заключается его значение для истории моральной теории. Его учение о грехе и оправдании позволило ему отдать светский мир на откуп самому себе. Ведь поскольку в каждом своем действии мы одновременно и глубокие грешники, и полностью спасены и оправданы Христом, характер одного поступка в сравнении с другим не играет роли. Предполагать, что один поступок может быть лучше другого, – значит все еще применять мерки Закона, от рабства которому нас освободил Христос. Однажды Лютер спросил свою жену Катарину, святая ли она, и когда та ответила: «Как? Такая великая грешница, как я, – и святая?», он упрекнул ее, объяснив, что всякий, оправданный верой во Христа, в равной степени свят. В такой перспективе естественно, что слово «заслуга» должно быть вычеркнуто из богословского словаря, ибо становится невозможно даже поставить вопрос о заслуге одного поступка в сравнении с другим.

Закон Божий становится, таким образом, лишь мерилом, по которому мы признаем себя виновными и нуждающимися в искуплении; а заповеди Божьи становятся чередой произвольных указов, требовать для которых естественного обоснования – одновременно и кощунственно, и бессмысленно. Благо и право определяются через то, что повелевает Бог; и тавтологический характер утверждений «Правильно повиноваться Богу» и «Бог благ» считается не недостатком, а, скорее, чем-то, что служит к славе Божьей. «Бог всемогущ», конечно, остается синтетическим суждением; то, что может Бог, – это все, что может самый могущественный человек, и намного больше. Так что Бог – это не просто всемогущество, но всемогущество произвольное. Фома Аквинский едва ли не сделал из Яхве последователя Аристотеля; Лютер же окончательно превратил его в Nobodaddy.[58] И в этом вопросе сходства между Лютером и Кальвином важнее различий.

Во-первых, Кальвин также представляет Бога, о благости которого мы не можем судить, а его заповеди нельзя истолковать как путь к той цели (τέλος), к которой указывают наши желания. Как и у Лютера, так и у Кальвина, нам остается лишь уповать на благодать, которая оправдает и простит нашу неспособность повиноваться произвольным указаниям космического деспота. Во-вторых, даже там, где Кальвин, казалось бы, сильнее всего расходится с Лютером, – в его подходе к светским делам, – есть внутреннее сходство. Лютер взял за образец отношение апостола Павла к властям Римской империи; Кальвин же взял за образец отношение пророков к царям Израиля. Но, хотя теократия Кальвина и ставит духовенство выше светских правителей, она допускает автономию светской деятельности на всех уровнях, где та напрямую не вступает в конфликт с моралью и религиозной практикой. Если сексуальная жизнь ограничена рамками брака, а по воскресеньям люди ходят в церковь, политическая и экономическая деятельность может идти своим чередом, по сути, без какого-либо контроля. Осуждаются лишь самые очевидно вопиющие случаи, и история кальвинизма – это история постепенного воплощения автономии экономической сферы. Лютер, как и Кальвин, раздвоил мораль: с одной стороны, есть абсолютно неоспоримые заповеди, которые с точки зрения человеческого разума и желаний произвольны и не зависят от контекста, а с другой – самооправдывающиеся правила политического и экономического порядка.

«Индивид» – это субъект обоих миров; индивид – именно потому, что он определяется в противопоставлении Богу, который его творит, и в противопоставлении политическому и экономическому порядку, которому он подчинен. Впервые, как писал Дж. Н. Фиггис о периоде сразу после Реформации, абсолютный индивид противостоял абсолютному государству.[59] Государство становится отличным от общества; в Средние века, как и у греков, социальные и политические узы едины, хотя единство феодализма и единство полиса были совершенно разными. Человек связан с государством не через паутину социальных отношений, связывающих начальников и подчиненных, а просто как подданный. Человек связан с экономическим порядком не через четко определенный статус в системе гильдий и ассоциаций, а просто как тот, кто имеет законное право заключать контракты. Разумеется, этот социальный процесс перехода от статуса к контракту не только медленный и неравномерный, он никогда не происходит раз и навсегда. Снова и снова различные слои общества переживают шок распада патриархальных связей; снова и снова обостряется осознание свободного рынка и абсолютного государства. Но в каждом случае возникает новая идентичность для морального агента.

В традиционных обществах, и даже в греческом полисе или при феодализме, человек определяет себя через набор устоявшихся описаний, с помощью которых он находит свое место и определяет себя по отношению к другим. Одна из причин, почему