Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

Приказы суверенной власти, какова бы ни была ее политическая природа – демократическая, олигархическая или монархическая, – представляют собой второй набор предписаний, требующих повиновения. Единственное ограничение для повиновения, которого может требовать суверен, наступает в тот момент, когда мотив для согласия на передачу власти – то есть страх смерти – становится мотивом для сопротивления самому суверену, а именно когда суверен угрожает отнять у человека жизнь. В остальном, единственный момент, когда человек перестает быть обязанным повиноваться суверену, – это тот, когда суверен утрачивает способность выполнять ту самую функцию, ради которой ему и была дана власть, – защиту жизни своих подданных. То есть суверен, ставший бессильным, больше не заслуживает повиновения и, по сути, больше не является сувереном. Мятежи всегда неправомерны, пока они неуспешны. Однако успешный мятеж – это обретение суверенитета, и он несет в себе все оправдание суверенной власти. И поэтому он уже больше не мятеж.

Правила, связывающие индивида, таким образом, бывают двух видов: до и после договора, естественные и общественные. Употребление слова «общественные» напоминает об одном из самых странных заблуждений Гоббса: он, по-видимому, не проводит различия между государством и обществом, делая политическую власть не зависящей от предшествующего существования общественной жизни, а конституирующей ее. Конечно, существуют ситуации, когда исчезновение репрессивной власти государства может привести к росту анархического насилия. Но существует и существовало множество ситуаций, когда упорядоченная общественная жизнь продолжается без присутствия такой власти. Более того, если сравнить городскую жизнь XVIII, XIX и XX веков, где репрессивная власть государства всегда рядом, с моральной жизнью тех эпох, где она часто отсутствует или далека, можно было бы прийти к выводу, что присутствие государства является деморализующим фактором. Такой вывод был бы столь же необоснованным и столь же односторонним, как и вывод Гоббса. Но он подчеркивает ошибку Гоббса.

Согласно Гоббсу, мы подчиняемся общественным правилам по двум причинам: во-первых, потому что их исполнение обеспечивается санкциями суверена; и во-вторых, потому что наши желания таковы, что мы предпочитаем подчиняться, чтобы избежать смерти от рук других, кроме тех случаев, когда мы рискуем погибнуть от рук самого суверена. Правилам, составляющим естественный закон, мы подчиняемся просто потому, что это предписания, которые говорят нам, как получить желаемое (господство) и избежать нежелаемого (смерть). Оба набора правил имеют форму: «Если хочешь получить X, ты должен сделать Y». Следовательно, это фактические утверждения, которые могут быть истинными или ложными; и они выбраны из всего множества подобных утверждений для включения в список естественных и социальных предписаний, потому что желания, названные в их условной части, – это желания, которые, как эмпирический факт, есть у всех людей.

Позиция Гоббса по этому вопросу подвергалась критике по двум основаниям. Первое из них несостоятельно. Оно заключается в том, что моральные правила – это не те благоразумные, фактические утверждения, какими их представляет Гоббс; что моральные правила имеют просто форму «Ты должен делать то-то и то-то» и не содержат отсылок к желаниям или склонностям. Совершенно верно то, что в некоторых обществах (особенно в современных западных, как наше) эта форма морального правила была преобладающей; но совсем не ясно, почему прилагательное «моральный» следует ограничивать только этой формой правила. На это критики Гоббса могут возразить, что моральные правила, которыми на самом деле пользовались его современники, имели именно такую форму, и что Гоббс просто неверно представил и неверно проанализировал их. Сложность с этой версией их довода в том, что трудно понять, как интерпретировать высказывания формы «Ты должен…», где отсутствие условной части, отсылающей к желаниям, может быть вызвано либо тем, что такая отсылка не предполагается, либо тем, что она настолько ясна и общепринята, что ее не нужно делать явной. Но важно отметить, что Гоббс, отводя желаниям центральное место в картине морали, был един в этом со своими предшественниками; протестантизм и другие влияния лишь со временем привели к тому, что мораль и желание начали резко противопоставляться. Следовательно, это обвинение в адрес Гоббса является, пожалуй, несколько анахроничным.

И все же Гоббс действительно неверно представлял и анализировал то, как его современники использовали моральные правила. Обри приводит историю о том, как у собора Святого Павла один англиканский священник, видевший, как Гоббс подал милостыню бедняку, попытался воспользоваться случаем для назидания, спросив Гоббса (который имел репутацию нечестивца и атеиста), подал бы он милостыню, если бы того не велел Христос. Гоббс ответил, что подал милостыню, потому что это не только доставило удовольствие бедняку, но и ему самому было приятно видеть, что бедняк доволен. Так Гоббс пытается представить свое поведение как соответствующее его теории мотивов, а именно, что все человеческие желания корыстны. Такого рода ложь, к которой, согласно этому анекдоту, прибег Гоббс, – это ложь, которой чаще предаются философы, чем другие люди, – ложь, сказанная в интересах спасения теории. Она остается ложью и ложью предосудительной, хотя и такой, которую Гоббс был вынужден сказать. Ибо корень его заблуждения здесь. Человеческая природа и человеческие мотивы не таковы и не могут быть такими, какими он их описывает.

Согласно Гоббсу, любая забота о благе других вторична по отношению к заботе о собственном благе и, по сути, является лишь средством для его достижения. В действительности же, как в нас самих, так и в других, альтруистические и эгоистические мотивы существуют бок о бок. Что могло бы оправдать представление первых как вторичного порождения вторых? Гоббса оправдывает его взгляд на договор как на нечто, что находится между естественным состоянием и общественной жизнью. Но что оправдывает его взгляд на договор? Не какие-либо исторические или антропологические свидетельства того, что человек когда-либо был или является таковым. Гоббс мимоходом ссылается на американских индейцев, но вся его аргументация основана на методе, который делает его независимым от исторических данных. Он разлагает вневременную человеческую природу на ее вневременные элементы, а не пересказывает эволюционное развитие. Следовательно, историю договора нужно читать как развернутую метафору; но даже как метафора она может работать только в том случае, если это вразумительная история, которая удовлетворяет определенным элементарным требованиям логической связности. С этой задачей она не справляется.

Гоббсовский договор является основанием общественной жизни в том смысле, что до него не существует никаких общих правил или стандартов; и история договора служит своего рода объяснением того, как люди пришли к общим общественным нормам. Но любой обмен словами между людьми, письменный или устный, который было бы уместно назвать договором, соглашением или обещанием, может быть охарактеризован таким образом лишь в силу того, что уже существует некое признанное и общее