Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

пассивных существ к состоянию действующих лиц, от тех, чья жизнь определяется факторами, которых они не осознают, к тем, кто творит себя сам. Развитие человеческих сил становится целью моральной и политической жизни. В этом свете и политика, и богословие нуждаются в пересмотре.

Спиноза соглашается с Гоббсом в том, что необходимость государства возникает из того факта, что все люди преследуют свои собственные интересы и стремятся увеличить свою власть. Но для Гоббса довод, оправдывающий передачу себя и своих прав суверену, чисто негативный – только так я избегну того, что меня одолеют и убьют другие. Для Спинозы повиновение суверену оправдано, потому что так обеспечивается гражданский порядок, и людям предоставляется свобода стремиться к знанию и самоосвобождению. Спиноза согласен с Гоббсом в отождествлении «иметь право на что-либо» с «иметь силу для чего-либо»; но у него совершенно иная картина того, что просвещенные люди могут и желают делать. Дело не только в том, что они желают положить конец ненависти, зависти и неудовлетворенности в себе самих; но им будут серьезно мешать, если они не смогут уменьшить ненависть, зависть и неудовлетворенность в других. Поэтому просвещенный человек Спинозы сотрудничает с другими в поиске знания, и это сотрудничество основано не на страхе, как все сотрудничество у Гоббса, а на общем интересе к таким благам, как самопознание и знание. Таким образом, хотя Спиноза, как и Гоббс, смешивает иметь право на что-либо» с «иметь силу для чего-либо», его картина общества не искажается тем же образом просто потому, что он признает существование человеческих целей иного рода. Государство для Спинозы – в лучшем случае средство; политика – это деятельность по обеспечению предпосылок для стремления к рациональности и свободе. Спиноза, таким образом, – первый философ, сделавший центральными для этики два понятия, которые выражали новые ценности современного общества – ценности свободы и разума.

Глава 11. Новые ценности

И Гоббс, и Спиноза казались своим современникам возмутительными новаторами. Обоих объявляли «атеистами», причем точность этого обвинения была примерно такой же, как у объявления кого-то «коммунистом» в Америке XX века. Спиноза был отлучен от синагоги; Гоббс подвергался нападкам со стороны англиканского духовенства. И именно потому, что они стоят особняком от своих современников, они лишь в относительно опосредованном виде выражают общие дилеммы своего общества. Но вопросы, которые они задают, и ценности, которые они олицетворяют – как бы они ни различались – вскоре становятся вопросами и ценностями, которые формируют целый уклад общественной жизни. И философские вопросы разными путями вступают в более тесную взаимосвязь с вопросами практическими, причем характер ее всякий раз определяется конкретными социальными условиями. Во Франции, например, философия, анализируя понятия существующего общественно-политического порядка – суверенитета, закона, собственности и другие, – занимает по отношению к ним критическую позицию и таким образом становится инструментом критики установленного строя. В Англии же философия, анализируя понятия существующего порядка, часто служит обоснованием для них. Различия между Францией и Англией отчасти можно объяснить тем, что английский общественный строй предоставлял многим французским писателям XVIII века образец для критики их собственного общества, тогда как в самой Англии такого образца пока не существовало, хотя к концу столетия Французская революция позволила Франции вернуть этот долг.

Тем не менее, в Англии мы можем проследить этапы преобразования одной нравственной схемы в другую, в значительной степени от нее отличную. Мы можем использовать эту историю, чтобы отчасти объяснить, как философская критика может вступать в совершенно разные отношения с социальными изменениями в разные эпохи. Могут существовать такие формы общества, в которых для оправдания и объяснения моральных, социальных и политических норм используется целый ряд критериев. Повинуемся ли мы нынешним правилам и стремимся ли к нынешним идеалам потому, что их уполномочил Бог? Или потому, что они предписаны сувереном, обладающим законной властью? Или же потому, что их соблюдение ведет к самой счастливой и полноценной жизни? Или потому, что, если мы этого не сделаем, мы будем наказаны или как-то иначе пострадаем от власть имущих? На практическом уровне выбор между этими альтернативами может быть ненужным и неважным. Ведь если нормы, которые в итоге признаются правильными, кажутся одинаково оправданными независимо от того, какие критерии мы используем для их оценки, то спор о правильном способе обоснования наших норм будет казаться делом чисто теоретическим. Занятием для оттачивания ума в университетах, но неуместным в поле или на рыночной площади.

Социальные изменения, однако, могут вывести теорию из школ не только на рыночную площадь, но даже на поле битвы. Ведь подумайте, что может случиться в общественном порядке, где расходятся пути священного и мирского, церкви и государства, короля и парламента или богатых и бедных. Критерии, которые раньше приводили к одинаковым ответа на вопросы «Какие нормы я должен принять?» и «Что я должен делать?», теперь, вступая в соперничество, предлагают несколько разных ответов. То, что повелевает Бог (или то, что за это выдается), то, что подкреплено силой, то, что одобрено законной властью, и то, что, по-видимому, ведет к удовлетворению современных желаний и потребностей, – все это больше не одно и то же. То, что сам предмет спора изменился, может быть скрыто тем фактом, что приверженцы разных критериев, вполне естественно, будут пытаться вытеснить своих соперников с поля, стараясь, подобно Гоббсу, показать, что легитимная власть – это просто победившая сила; или, подобно пуританам, – что повеления Бога есть то, что мы признали бы удовлетворяющим наши желания и потребности, не будь мы столь тотально развращены грехом; или, подобно роялистам, – что повиновение легитимной власти короля и есть то, что повелевает Бог. Тем не менее, мы можем осознать, что критерии разошлись; и, осознавая это, мы осознаем значимость целого класса вопросов, которые являются одновременно и моральными, и философскими.

Какого рода обоснование логически уместно для моральных правил? Какого рода подтверждения они требуют? До сих пор в истории этики мы встречали по меньшей мере три основных типа ответа. Обоснование через принадлежность к такой форме человеческой жизни, в которой наши желания и диспозиции формировались бы и воспитывались бы в направлении осознания и стремления к определенным благам (Платон и Аристотель); обоснование через принадлежность к своду божественных заповедей, повиновение которым будет вознаграждено, а неповиновение – наказано (христианство); и обоснование через получение наставления о том, какое действие принесет нам максимум того, чего мы сейчас желаем (софисты и Гоббс). Каждый из этих ответов задает особую мораль; и каждый из них задает особую логическую форму и статус для моральных суждений. В первом случае ключевым понятием