Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

власти над моими правами и свободами, и я не имею власти над чужими; я могу быть только индивидуумом, наслаждаться собой и своей собственностью на самого себя, и не могу именовать себя иначе, чем собой, и не предполагать для себя ничего большего; если я делаю больше, то становлюсь посягателем и нарушителем чужого права, на которое не имею права».[73]

Так в современный мир вошла доктрина естественных прав в ее революционной форме. Природа у Овертона сильно отличается от гоббсовской: ее принципы в равной мере и сдерживают меня от вторжения в чужие владения, и дают мне право сопротивляться тем, кто вторгается в мои. Что же такое мои владения? Мое «я»? Моя «собственность на самого себя»? Последнее слово – прямой предок понятия «собственность», но не то же самое. Овертон понимал, как позже поймет и Локк, что я могу действовать как личность, лишь пока у меня есть минимальный контроль над вещами. Мой нож, молоток или перо не так же необходимы, как моя рука, но необходимы похожим образом. Однако что же наделяет это «я» правами? Критика концепции естественных прав обычно принимает следующую форму.

На право можно претендовать или осуществлять его только в силу некоего правила, дающего это право определенному классу людей. Такие правила понятны, когда они воплощены в системе позитивного права, установленной суверенным законодателем. Но вне обычного позитивного права понятие права имеет смысл, по-видимому, только если мы предположим божественного законодателя, который ввел в действие систему законов для вселенной. Однако утверждение о существовании естественных прав не опирается на апелляцию к божественному закону, и оно не опирается – и по определению не может опираться – на апелляцию к позитивному праву. Ибо конкретная правовая система как раз и не признает за неким индивидом или классом те права, на которые он или они, как утверждается, имеют право. Поэтому, говорят критики, предполагаемые «естественные права» не удовлетворяют минимальному условию, необходимому для существования и признания права, и делают вывод, что либо доктрина естественных прав по своей сути путана, либо это просто способ выразить моральный принцип, согласно которому все люди должны обладать определенными правами, признанными и защищенными позитивным законом. Последняя альтернатива, безусловно, неверна; ибо когда люди апеллируют к доктрине естественных прав, они не просто говорят, что им следует предоставить определенные права, они всегда пытаются привести основание для такого взгляда. Так что, если эта линия критики верна, нам, по-видимому, следует заключить, что притязание на естественные права бессмысленно. Но так ли это?

Если другой человек предъявляет мне какое-либо требование и не ссылается или не может сослаться на позитивный закон для его обоснования, то я могу спросить его, на каком основании он выдвигает это требование. Он мог бы предоставить достаточное обоснование для своего требования, если бы смог доказать, во-первых, что я явно или молчаливо признал его право, согласившись на некий договор или обещание формы «Если ты сделаешь это, то я сделаю то», и если бы он смог доказать, во-вторых, что он со своей стороны выполнил все, что было оговорено в договоре. То есть всякий, кто желает доказать, что он имеет ко мне требование по праву, может сделать это, если способен показать, что я признал определенное договорное обязательство и что он выполнил все, что предписано данным договором. От этого общего рассуждения мы теперь можем вновь перейти к доктрине естественных прав.

Суть притязания на естественные права в том, что никто не вправе требовать чего-либо от меня, если он не может сослаться на некий договор, мое согласие на него и выполнение им своих обязательств по нему. Сказать, что у меня есть право в каком-то вопросе, – это просто сказать, что никто не может законно вмешиваться в мои дела, если он не может таким образом доказать наличие у него конкретного права против меня. Таким образом, функция доктрины естественных прав – установить условия, которым должен соответствовать всякий, кто желает обосновать свое право против меня. И «всякий» здесь включает и государство. Отсюда следует, что любое государство, которое претендует на права против меня, то есть на законную власть надо мной – и моей собственностью, – должно доказать наличие договора, форму которого мы уже в общих чертах описали, мое согласие на него и выполнение государством своей части по этому договору. Этот, на первый взгляд, тривиальный вывод очень многое проясняет в политической теории XVII века и далее. Он объясняет, почему общественный договор необходим любому, кто хочет защитить легитимность государственной власти; Гоббс неверно понял роль договора. Он не лежит и не может лежать в основе или объяснять общественную жизнь как таковую, ибо договоры, как я уже говорил, предполагают существование общественной жизни и, более того, достаточно высокой степени цивилизации. Но некая доктрина общественного договора должна лежать в основе любого притязания на легитимность. В XVII веке это притязание становится для государственной власти ключевым. В Средние века легитимность высшей власти, суверенного правителя, была связана со всеми прочими узами обязательств и долга, которые связывали высших и низших. К XVII веку эти узы были необратимо ослаблены. Человек противостоит человеку на арене, где денежные отношения рыночной экономики и власть централизующегося государства вместе помогли разрушить те социальные связи, на которых основывались традиционные притязания на легитимность. Но как легитимировать новый порядок и особенно суверенную власть? Притязания на божественное право и авторитет Писания терпят крах из-за своей произвольности. Поэтому государство вынуждено прибегнуть к явной или подразумеваемой апелляции к общественному договору. Но здесь сразу возникают два момента. Сами притязания государства подразумевают и допускают до-политическое (и в этом сила слова «естественный») право индивида, над которым утверждается власть, удостовериться в том, что договор существует, что он на него согласился и что государство свою часть этого договора выполнило. Но, разумеется, в действительности такого договора нет, ибо нет и такого согласия. У индивидов нет возможности выразить ни согласие, ни несогласие. Таким образом, доктрина естественных прав в этой форме является ключевой доктриной свободы. Становится ясно, что большинство притязаний большинства государств на осуществление легитимной власти являются и должны являться необоснованными. Очевидно, что из этого вытекают радикальные последствия как для морали, так и для политики. Таким образом, большой шаг вперед в моральной и политической философии был сделан полузабытыми мыслителями, такими как Рейнборо, диггер Уинстенли, и Овертон и другие левеллеры. Причина же их забвения в том, как их учение было преобразовано последующими поколениями. В моральном плане, как я уже замечал, права индивида все теснее связывались с