Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

является «благо», используемое функционально; а ключевыми суждениями являются суждения о том, что определенные вещи, действия или люди хороши, то есть хорошо приспособлены для определенных ролей или функций на фоне той картины общественной жизни, которую этот взгляд всегда должен предполагать. Во втором случае ключевое понятие выражено формулой «Ты должен», а ключевые суждения выражают последствия в виде вознаграждения и наказания. В третьем случае ключевыми являются понятия средства для данной цели и наших желаний как они есть; и ключевые суждения имеют соответствующую форму. Разумеется, очевидно, и это уже подчеркивалось, что эти три подхода можно всячески комбинировать и варьировать: самым важным примером является синтез греческого и христианского у Фомы Аквинского. Но как нам выбрать между ними? Очевидно, что утвердить некую логическую форму как единственно верную форму морального суждения и отбросить другие как нелегитимные было бы само по себе произвольной и незаконной процедурой. Но что мы можем сделать другое: рассмотреть, какая теория человека и вселенной лежит в основе каждого из этих взглядов. И если мы это сделаем, то превосходство греческой точки зрения – по крайней мере, в ее аристотелевской версии – станет очевидным. Она выигрывает у христианства как минимум по двум пунктам, а у подхода, отдающего предпочтение «действиям, приносящим наиболее желательные результаты», – как минимум по одному. Начнем с последнего: совершенно очевидно, что наши желания как таковые нуждаются в критике и исправлении. Те, кто бесхитростно говорят о моральных правилах как о предназначенных для максимизации удовольствия и минимизации боли, по-видимому, никогда не задумывались над такими вопросами, как, например, не перевешивало ли удовольствие, доставляемое средневековым христианам или современным немцам преследованием евреев, ту боль, что была причинена евреям, и не оправдывало ли это, следовательно, само преследование. То, что они не взвешивали «за» и «против» в этом вопросе, возможно, делает им честь с моральной точки зрения; но в интеллектуальном плане это означает, что они проигнорировали как возможность преобразования человеческой природы, так и доступные средства для ее критики в тех идеалах, которые неявно присутствуют не только в личных героических мечтах отдельных людей, но и в самом способе, каким поступки могут мыслиться в данном обществе. Мы не обязаны рассматривать идеал жизни Аристотеля, или идеал христианского святого, или идеалы рыцарства как личные намерения: это идеалы, имплицитно присущие образу жизни греческих аристократов, или образу жизни ранней церкви в ее языческом окружении, или институтам рыцарства и войны. Отрывать эти идеалы от их социальной среды – значит лишать их значимого содержания; именно Карл Маркс заметил, что Дон Кихоту пришлось уяснить, что не всякий экономический строй в равной степени совместим со странствующим рыцарством. Но в своей естественной социальной среде эти идеалы могут быть использованы для критики не только наших поступков, но и наших реальных целей и желаний.

Как аристотелевский подход, христианство не принимает наши наличные желания как данность; и оно воплощает один моральный идеал, который чужд обоим другим взглядам, – идеал, выраженный в утверждении, что так или иначе все люди равны перед Богом. Исторически именно христианство проводит разделительную черту между моралью для группы и моралью для человека как такового. Это учение в его светской форме, как требование минимальных равных прав для всех людей, а значит и минимума свободы, является главным достижением христианства в XVII веке, нашедшим центральное выражение в манифесте диггеров и в некоторых требованиях левеллеров. Левые движения в парламентской армии во время Гражданской войны в Англии впервые выражают светские концепции свободы и равенства, которые порывают со всеми традиционными формами социальной иерархии. Но прежде чем мы рассмотрим эти новые концепции, мы должны взглянуть на то, что случилось с самим христианством.

У христианства есть две главные моральные слабости. Во-первых, сам масштаб его метафизических обязательств; и во-вторых, тот факт, что оно вынуждено утверждать, что смысл и цель этой жизни и этого мира в конечном счете следует искать в ином мире. Пока люди находят эту жизнь глубоко неудовлетворительной, до тех пор их, вероятно, будут привлекать христианские идеи; но по мере того как они находят подходящие проекты и цели, их интерес, скорее всего, будет ослабевать. И с расширением жизненных горизонтов, которое становится возможным благодаря экономическому росту, все религии, обращающиеся к иному миру, начинают терять опору. Но что еще важнее, вера в какого-либо конкретного Бога все больше становится формальностью, если от нее не отказываются совсем. Параллельно идут два процесса: интеллектуальная критика религиозных верований и постепенный отход от них в обществе.

В интеллектуальном плане сначала деисты, а затем скептики ставят под сомнение возможность чудес, истинность исторических повествований, на которых, как утверждается, основывается христианство, традиционные доказательства бытия Бога и нетерпимость церковной морали. В социальном плане то, что было религиозной моралью, все чаще становится лишь религиозной формой и обрамлением, которое маскирует или просто украшает чисто светские идеалы и цели. Исторически кульминацией этого процесса в XVIII веке становится победа морали, восходящей к Гоббсу и софистам.

И в Англии, и в Новой Англии в XVII и XVIII веках пуританство превращается из критики установленного порядка во имя Царя Иисуса в одобрение новой экономической деятельности средних классов. В конце этого процесса появляется полностью оформившийся «человек экономический»; на всем его протяжении человеческая природа представляется как данность, а человеческая потребность или то, что полезно для ее удовлетворения, – как единый, незамысловатый стандарт для действия. Полезность и выгода трактуются как ясные и прозрачные понятия, которые не нуждаются в дальнейшем обосновании. Наиболее ясное воплощение этого процесса мы можем видеть в сочинениях Дефо, который обладал необычайной способностью к самоанализу, а также необычайно хорошо осознавал природу своего времени. Он видит, что от христианства времен Английской республики не осталось и следа: «я сомневаюсь, что такое ревностное усердие в [отношении] христианской религии будет проявлено в наши дни и, возможно, в любую другую эпоху, покуда сами Небеса не забьют в барабаны и славные легионы не сойдут [на землю] с намерением распространять свое дело и привести весь мир к повиновению царю Иисусу, время которого, как говорят нам иные, близко, но о котором я не слышал во всех моих путешествиях и озарениях ни одного слова».[69] Более того, все герои Дефо руководствуются ценностями двойной бухгалтерии, и человеческим чувствам позволено вступать в игру лишь в тех промежутках, которые оставляет погоня за выгодой. Как говорит героиня Дефо Молл Флендерс, «с деньгами мы везде дома». Маленький мавр, без которого Крузо не смог бы спастись из рабства и которого Крузо решил «вечно любить», сам продан