Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

философию. В частности, мы не можем надеяться задавать вопросы о свободе и отвечать на них, не определив природу общественного фона моральной жизни. Но это та категория вопросов, которую сам Гоббс никогда не задает. Он обсуждает свободу воли лишь для того, чтобы подчеркнуть, что все человеческие поступки детерминированы; а политическую свободу он обсуждает лишь в пределах, дозволенных безграничной властью суверена. То, что это так, возможно, требует объяснения. Примечательно, насколько Гоббс был впечатлен фактом гражданской войны и насколько при этом он был безразличен к заявленным и провозглашенным целям тех, кто в ней сражался. Но он был к ним безразличен, потому что его теория мотивов заставляла его предполагать, что высокопарные идеалы – это неизбежно лишь маска для стремления к господству. Следовательно, он не придает никакого значения появлению свободы как идеала и цели, и в этом он слеп к важнейшему социальному изменению в истории того времени. Безусловно, призыв к свободе часто действительно маскировал религиозную нетерпимость и экономические амбиции. Но всегда ли? Могли ли люди на самом деле сформулировать свои желания и объекты своих желаний в том общественном порядке, который тогда зарождался, не прибегая к понятию свободы? То, что Гоббс может игнорировать этот вопрос, подкрепляет взгляд на него как на философа, обращенного в прошлое. Он по-прежнему поглощен исчезающими связями прежнего общественного уклада, который разваливается на части. В частной жизни он сам был в равной мере озабочен и избеганием опасностей, и преследованием более позитивных целей; когда он увидел приближение Гражданской войны, он уехал во Францию – «первый», как он сам говорит, «из тех, кто бежал». Но если он и боялся смерти, то не выказывал совершенно никаких признаков стремления к господству. Таким образом, имеет место серьезный разрыв даже между ценностями, проявившимися в его собственной спокойной жизни в Малмсбери, и теми ценностями, которые, по его утверждению, пронизывают всю человеческую жизнь.

Гоббс во всех отношениях – полная противоположность единственному сравнимому с ним по значимости моральному философу того же столетия – Спинозе. Дело не только в том, что жизнь Спинозы объединяет философию и практику, что Спиноза воплощает ту самую безличную любовь к истине, которую он провозглашает в своих трудах высшей человеческой ценностью. Дело также в том, что он предлагает набор понятий, которые обращены в будущее, поскольку им предстоит стать созидающими для большей части последующей человеческой жизни: свобода, разум, счастье. Государство существует для содействия позитивным человеческим благам, а не просто как оплот против человеческих бедствий. Религия – это в первую очередь вопрос истины, и лишь во вторую – вопрос ведения гражданских властей.

В обычной практике вынесения моральных суждений Спиноза видит две основные ошибки. Первая заключается в том, что наш критерий суждения произволен и непостоянен. Когда мы критикуем человека как в чем-то несовершенного, как являющегося или делающего то, чем он не должен быть или что не должен делать, мы, как утверждает Спиноза, судим его по созданному нами образу должного или идеального человека. Но этот образ – неизбежно произвольное построение, сложенное из нашего собственного ограниченного и случайного опыта. Более того, когда мы судим человека, мы говорим, что он не должен быть таким, каков он есть, и это подразумевает, что он мог бы быть иным. Но это подразумевает иллюзорное представление о свободе. Поскольку все детерминировано, ничто не может быть иным, чем оно есть. Таким образом, наше обычное состояние ума, в котором мы выносим повседневные моральные суждения, – это состояние путаницы и иллюзии. Как так? Ответ Спинозы в том, что обыденный чувственный опыт и обыденное использование языка, которое его воплощает, неизбежно являются результатом обусловленности, ассоциаций и размытости значений. В противоположность этому, рассмотрим ясность математической системы, где каждый символ имеет одно ясное и отчетливое значение, и где потому однозначно очевидно, какие утверждения следуют из каких других утверждений и какие влекут за собой. Мышление становится рациональным по мере приближения к состоянию геометрии, причем геометрия здесь понимается как воплощение единственно возможного подхода к строгости и ясности. Идеал дедуктивной системы, однако, – это не просто идеал для познания; этот идеал зеркально отражает природу Вселенной. Вселенная – это единая сеть, в которой целое определяет каждую часть. Объяснить любое положение дел – значит понять, что оно с необходимостью должно быть таким, каково оно есть, и почему, при условии, что все остальное таково, каково оно есть. Если мы пытаемся представить что-либо в отрыве от системы, мы пытаемся представить нечто, чье существование не поддавалось бы рациональному постижению, поскольку быть постижимым – значит быть представленным как часть системы. Имя этой единой системы – «Deus, sive Natura» (Бог, или Природа).

Следовательно, не существует блага, отличного или обособленного от всей совокупности вещей. Атрибуты Бога – бесконечность и вечность – принадлежат единой субстанции, которая есть одновременно и Природа, и Бог. Так кто же тогда Спиноза – просто атеист, который для приличия называет природу «Богом»? Или он настоящий пантеист? Новалис назовет его человеком, «опьяненным Богом»; Плеханов будет приветствовать в нем предка материалистического неверия. Ответ на это двоякий. Первая его часть в том, что по сравнению с традиционной иудейской или христианской теологией Спиноза – атеист; он верит в единый порядок природы, и чудесное вмешательство исключено. Естествоиспытателю не нужно считаться со сверхъестественными вторжениями или возмущениями. Важность этого убеждения в XVII веке едва ли нуждается в том, чтобы подчеркивать ее специально. Но, тем не менее, Спиноза не просто отбросил богословский язык; он обращался с ним, как и с обыденным языком, – как с набором выражений, которые нуждались в переосмыслении, чтобы стать рациональными. Таким образом, он является предком всех тех скептиков, которые рассматривали религию не как просто ложную, а как выражающую важные истины во вводящей в заблуждение форме. Религия нуждается не столько в опровержении, сколько в расшифровке. Какое отношение это имеет к морали?

Обычный иудей или христианин думает о Боге как о существе, существующем отдельно от вселенной, а о божественных заповедях – как о внешних предписаниях, которым он должен повиноваться. Спиноза не недооценивал полезности того, что он считал этой суеверной моралью внешнего повиновения для обычных, некритичных людей. Но оборотной стороной понимания Бога как тождественного Природе является понимание этики как изучения не божественных предписаний, а нашей собственной природы и того, что с необходимостью нами движет. Наша природа как человеческих существ состоит в том, чтобы существовать как самоподдерживающиеся и самосохраняющиеся системы; это верно для природы всех конечных существ, которые являются подсистемами самой природы. Наше единство как существ