Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

правило, в соответствии с которым использование данной словесной формы понимается обеими сторонами как обязывающее. Вне такой уже признанной и принятой конвенции не могло бы существовать ничего, что можно было бы по праву назвать договором, соглашением или обещанием. Возможно, могли бы существовать выражения намерения; но в гоббсовском естественном состоянии были бы все основания подозревать, что они созданы для того, чтобы вводить в заблуждение. Существующие принципы истолкования слов других людей исключали бы саму возможность возникновения идеи соглашения. Таким образом, Гоббс предъявляет два несовместимых требования к первоначальному договору: он хочет, чтобы тот был основанием всех общих и разделяемых стандартов и правил; но он также хочет, чтобы тот был договором, а чтобы он был договором, уже должны существовать общие и разделяемые стандарты того рода, которые, по его же собственному утверждению, не могут существовать до договора. Следовательно, понятие первоначального договора разрушается из-за внутреннего противоречия и не может быть использовано даже для создания работающей метафоры.

Если это так, то не терпит ли крах вся система Гоббса? Да, терпит. Гоббс хочет изобразить переход от положения дел, где агрессия и страх – единственные мотивы, а сила – единственный действенный инструмент, к положению дел, где есть признанные стандарты и легитимная власть. Очевидно, что такие переходы иногда происходят; власть начинают считать легитимной и ей подчиняются, хотя изначально она была навязана силой, по крайней мере, в этом смысле: вопрос о том, кто является легитимной властью в любом государстве, и вопрос о том, кто в нем обладает силой, не обязательно получают один и тот же ответ. Совершенно ясно, что голландец Вильгельм и немецкие «дураки и тираны по имени „Георг“!» – по описанию Байрона[68] – обладали силой в Британии после 1689 года, тогда как легитимная власть оставалась за королем Яковом II и его потомками. Но это также проясняет, что понятие легитимной власти применимо только в контексте общепринятых правил, практик и институтов. Ибо назвать власть легитимной – значит апеллировать к принятому критерию легитимности. Там, где такого критерия нет, может быть лишь сила или соперничающие силы – как когда оккупационная армия навязывает свою власть побежденной стране; а наличие такого критерия – это вопрос его принятия народом в целом. Власть де-факто может стать легитимностью де-юре. Проницательность Гоббса состояла в том, что он это видел; более того, каждый житель Англии наблюдал это в переходе от власти де-факто кромвелевской армии к легитимности де-юре Английской республики. Но чего Гоббс не смог увидеть, так это того, что признание власти является на самом деле признанием правил, которые дают другим и нам самим право действовать определенным образом или обязанность действовать определенным образом, и что иметь право – это не то же самое, что иметь силу, а иметь обязанность – это не то же самое, что действовать из страха перед силой других. Гоббс отождествляет «иметь право на что-либо» с «иметь силу для чего-либо» («having the power to») по меньшей мере по двум причинам. Он верно понимал, что власть обычно подкрепляется силой, что власть часто опирается на санкцию силы. И у него настолько ограниченный взгляд на человеческие мотивы, что он не может предоставить никакого другого объяснения для принятия власти, кроме страха перед такими санкциями. Но в действительности власть, принимаемая только потому, что люди боятся последствий ее непринятия, или только потому, что они боятся применяемых ею санкций, не могла бы работать так же эффективно, как в большинстве случаев работает политическая власть. Политические институты обладают стабильностью лишь потому, что большинство людей большую часть времени оказывают своей власти добровольное повиновение, и люди делают это, потому что видят, что их собственные желания совпадают с теми, удовлетворение которых гарантирует власть. Так же думает и Гоббс. Но у него настолько ограниченное представление о человеческих желаниях, что и его представление о политической власти неизбежно оказывается ограниченным.

Это ограниченное представление о мотивах, желаниях и деятельности гарантирует, что большая часть содержания человеческой жизни остается у Гоббса неупомянутой. У нас есть верховная власть, чтобы наши жизни могли продолжаться в безопасности; но что нам делать с нашими жизнями в рамках порядка, обеспеченного таким образом? Гоббс действительно говорит, что людей склоняет к миру, а не к продолжению естественного состояния, не только страх смерти, но и «желание вещей, необходимых для хорошей жизни, и надежда приобрести их своим трудолюбием». Но что такое хорошая жизнь? Гоббс уже сказал, что «того finis ultimus (конечной цели) и summum bonum (высшего блага), о которых говорится в книгах старых философов морали, не существует», и причина, по которой он это говорит, – его взгляд, согласно которому человеческое блаженство заключается в «непрерывном движении желания от одного объекта к другому, так что достижение предыдущего объекта является лишь шагом к достижению последующего», и что людьми движет «вечное и беспрестанное желание все большей и большей власти, желание, прекращающееся лишь со смертью». Это картина, в которой людьми движет бесконечная череда желаний, и при этом никогда не возникает вопрос: «Какой жизни я хочу?» Представление Гоббса о возможных объектах желания так же ограничено, как и его представление о мотивах. Почему?

Причина этой проблемы, похоже, кроется в двух вещах. Теория языка Гоббса обязывает его придерживаться взгляда, что все слова – это имена, и все имена – это имена единичных объектов или их совокупностей. Следовательно, все объекты желания должны быть единичными. В то же время детерминизм Гоббса, с его теологическим подкреплением (ибо Гоббс верит в Бога, материальное, хоть и невидимое божество – не Бога христианской ортодоксии, а творца природы, выражающего свою волю в законах, управляющих нашей природой), заставляет его рассматривать наши желания как данность, которую невозможно изменить. Критике наших желаний и их рациональному пересмотру нет места в системе Гоббса. Из этого неизбежно следует, что наши желания направлены на один единичный объект за другим; и таким образом, желания не могут включать в себя желание определенного образа жизни или желание, чтобы наши желания были желаниями определенного рода.

Тем не менее, мы обязаны Гоббсу одним важным уроком. Он состоит в том, что теория морали неотделима от теории человеческой природы. Именно потому, что Гоббс считает человеческую природу вневременной, он дает неисторический ответ на вопрос о том, что разрушило политический порядок в Англии в 1640-х годах, заменяя его вопросом о том, в чем состоит общественный и политический порядок как таковой. Но несмотря на свою опасную обобщенность, это тот тип вопроса, который все глубже проникает в моральную